    Александр Сергеевич Пушкин. Повести покойного Ивана Петровича Белкина

                                  Г-жа Простакова.
                     То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник.
                                          Скотинин.

                     Митрофан по мне.
                                          Недоросль.



    ОТ ИЗДАТЕЛЯ



     Взявшись хлопотать об издании Повестей И. П. Белкина, предлагаемых ныне
публике, мы желали к оным присовокупить хотя краткое жизнеописание покойного
автора,  и  тем  отчасти удовлетворить справедливому  любопытству  любителей
отечественной словесности.  Для сего обратились  было мы к Марье  Алексеевне
Трафилиной, ближайшей родственнице и наследнице Ивана Петровича  Белкина; но
к сожалению ей невозможно  было нам доставить  никакого о  нем известия, ибо
покойник  вовсе не  был  ей  знаком.  Она  советовала нам отнестись по  сему
предмету  к одному  почтенному  мужу,  бывшему  другом Ивану  Петровичу.  Мы
последовали сему  совету, и  на письмо  наше получили нижеследующий желаемый
ответ.  Помещаем  его  безо  всяких  перемен и  примечаний, как  драгоценный
памятник благородного  образа мнений и трогательного  дружества, а  вместе с
тем, как и весьма достаточное биографическое известие.

     Милостивый Государь мой ****!

     Почтеннейшее  письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23
сего  же  месяца, в коем  вы изъявляете  мне свое  желание  иметь  подробное
известие о времени рождения и смерти, о  службе, о домашних обстоятельствах,
также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина,  бывшего моего
искреннего  друга  и  соседа  по  поместьям.  С великим  моим  удовольствием
исполняю сие ваше  желание и  препровождаю к вам,  Милостивый  Государь мой,
всь, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить
могу.
     Иван Петрович Белкин родился от честных  и благородных родителей в 1798
году в  селе Горюхине. Покойный отец его, секунд-майор Петр Иванович Белкин,
был женат на девице Пелагее Гавриловне из дому Трафилиных. Он был человек не
богатый,  но умеренный,  и  по  части  хозяйства  весьма смышленный.  Сын их
получил  первоначальное   образование   от  деревенского   дьячка.   Сему-то
почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям  по части
русской словесности.  В 1815  году вступил  он в службу в  пехотный егерской
полк (числом не упомню), в коем и находился до самого 1823 года.  Смерть его
родителей, почти в одно время приключившаяся, понудила его подать в отставку
и приехать в село Горюхино, свою отчину.
     Вступив   в  управление   имения,  Иван  Петрович,  по   причине  своей
неопытности  и мягкосердия,  в скором времени  запустил  хозяйство и ослабил
строгой  порядок,  заведенный покойным  его родителем. Сменив  исправного  и
расторопного старосту, коим крестьяне его (по  их привычке) были недовольны,
поручил   он  управление  села  старой  своей  ключнице,   приобретшей   его
доверенность искусством рассказывать,  истории. Сия  глупая старуха не умела
никогда  различить  двадцатипятирублевой ассигнации  от  пятидесятирублевой;
крестьяне,  коим она  всем  была кума,  ее вовсе не боялись;  ими  выбранный
староста  до  того  им  потворствовал,  плутуя  заодно,  что  Иван  Петрович
принужден был отменить барщину  и учредить весьма умеренный оброк; но  и тут
крестьяне, пользуясь  его слабостию, на первый год  выпросили себе нарочитую
льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами,  брусникою и
тому подобным; и тут были недоимки.
     Быв  приятель  покойному родителю Ивана  Петровича,  я  почитал  долгом
предлагать  и  сыну  свои  советы,  и  неоднократно  вызывался  восстановить
прежний, им упущенный, порядок. Для сего, приехав однажды к нему, потребовал
я  хозяйственные  книги,  призвал плута  старосту,  и  в  присутствии  Ивана
Петровича  занялся рассмотрением оных. Молодой хозяин сначала стал следовать
за  мною  со  всевозможным  вниманием  и  прилежностию;  но  как  по  счетам
оказалось,  что в последние  два года  число крестьян  умножилось,  число же
дворовых птиц  и  домашнего  скота  нарочито уменьшилось,  то Иван  Петрович
довольствовался сим первым сведением и  далее  меня не слушал,  и в ту самую
минуту, как  я  своими  разысканиями и строгими допросами плута  старосту  в
крайнее  замешательство  привел,  и  к совершенному  безмолвию  принудил,  с
великою  моею  досадою услышал я Ивана Петровича  крепко  храпящего на своем
стуле.  С тех пор перестал я  вмешиваться в его хозяйственные распоряжения и
передал его дела (как и он сам) распоряжению всевышнего.
     Сие  дружеских  наших сношений нисколько впрочем не  расстроило; ибо я,
соболезнуя его  слабости  и  пагубному нерадению,  о  общему  молодым  нашим
дворянам,  искренно любил  Ивана  Петровича  да  не льзя  было  и  не любить
молодого  человека столь кроткого  и честного. С своей стороны Иван Петрович
оказывал уважение к моим  летам и сердечно был  ко мне привержен.  До  самой
кончины  своей он  почти каждый  день со  мною  виделся, дорожа простою моею
беседою, хотя ни привычками, ни образом мыслей, ни нравом, мы большею частию
друг с другом не сходствовали.
     Иван   Петрович  вел  жизнь  самую  умеренную,  избегал   всякого  рода
излишеств; никогда не случалось мне видеть его навеселе (что в краю нашем за
неслыханное чудо  почесться  может); к женскому  же  полу  имел  он  великую
склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая.*
     Кроме  повестей,  о  которых  в  письме вашем упоминать  изволите, Иван
Петрович  оставил  множество  рукописей,  которые  частию у меня  находятся,
частию употреблены  его ключницею на разные домашние  потребы. Таким образом
прошлою  зимою  все  окна  ее флигеля  заклеены  были  первою частию романа,
которого  он не  кончил.  Вышеупомянутые повести  были, кажется, первым  его
опытом. Они,  как  сказывал  Иван  Петрович,  большею  частию справедливы  и
слышаны  им от разных  особ.**  Однако ж имена в  них почти все вымышлены им
самим,  а названия сел и деревень  заимствованы из нашего околодка, отчего и
моя  деревня  где-то  упомянута.  Сие  произошло  не  от  злого  какого-либо
намерения, но единственно от недостатка воображения.
     Иван   Петрович  осенью   1828  года  занемог  простудною   лихорадкою,
обратившеюся в горячку,  и умер,  не  смотря на неусыпные старания  уездного
нашего  лекаря,  человека весьма искусного, особенно  в лечении  закоренелых
болезней, как то мозолей,  и  тому подобного. Он скончался на моих  руках на
30-м  году от рождения, и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных его
родителей.
     Иван Петрович был росту среднего, глаза имел  серые, волоса  русые, нос
прямой; лицом был бел и худощав.
     Вот,  Милостивый Государь мой, всь, что мог  я  припомнить,  касательно
образа жизни, занятий, нрава и наружности покойного соседа и приятеля моего.
Но в случае, если заблагорассудите  сделать из сего моего письма  какое-либо
употребление, всепокорнейше прошу никак имени моего не упоминать; ибо хотя я
весьма уважаю и люблю сочинителей, но в сие звание вступить полагаю излишним
и в мои лета неприличным. С истинным моим почтением и проч.
     1830 году Ноября 16.
     Село Ненарадово

     * Следует анекдот, коего мы не помещаем, полагая  его излишним; впрочем
уверяем читателя,  что он  ничего предосудительного памяти  Ивана  Петровича
Белкина в себе не заключает.
     ** В самом деле, в рукописи г. Белкина над каждой повестию рукою автора
надписано; слышно мною от  такой-то особы (чин или  звание и заглавные буквы
имени  и  фамилии).   Выписываем  для   любопытных  изыскателей:  Смотритель
рассказан был ему титулярным советником А. Г. Н., Выстрел подполковником  И.
Л. П., Гробовщик приказчиком Б. В., Мятель и Барышня девицею К. И. Т.

     Почитая  долгом  уважить волю почтенного  друга автора нашего, приносим
ему глубочайшую благодарность за доставленные нам известия, и  надеемся, что
публика оценит их искренность и добродушие.

                           А. П.



    ВЫСТРЕЛ



                    Стрелялись мы.
                            Баратынский.

                    Я  поклялся застрелить  его  по  праву
                    дуэли (за ним  остался  еще  мой выстрел).
                            Вечер на бивуаке.


    I.



     Мы стояли  в  местечке ***. Жизнь  армейского офицера  известна.  Утром
ученье, манеж; обед  у полкового командира или в жидовском трактире; вечером
пунш и карты. В ***  не было ни одного открытого дома,  ни одной невесты; мы
собирались друг у друга, где, кроме своих мундиров, не видали ничего.
     Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему
было  около тридцати  пяти  лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность
давала  ему  перед нами  многие преимущества;  к тому  же  его  обыкновенная
угрюмость, крутой  нрав и злой  язык имели  сильное  влияние на молодые наши
умы. Какая-то таинственность  окружала его  судьбу;  он казался  русским,  а
носил  иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо; никто
не знал  причины, побудившей  его  выдти  в  отставку и поселиться  в бедном
местечке, где жил он вместе  и бедно и  расточительно: ходил вечно пешком, в
изношенном черном  сертуке, а держал открытый  стол для всех офицеров нашего
полка.  Правда,  обед его  состоял  из  двух  или  трех блюд,  изготовленных
отставным солдатом, но шампанское лилось при том рекою. Никто не знал ни его
состояния, ни его  доходов, и никто  не  осмеливался о том его спрашивать. У
него водились книги, большею частию  военные, да романы. Он охотно  давал их
читать, никогда  не требуя их назад;  за  то никогда  не  возвращал  хозяину
книги,  им занятой. Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета.
Стены  его  комнаты были  все  источены  пулями,  все в скважинах,  как соты
пчелиные.  Богатое собрание пистолетов  было  единственной  роскошью  бедной
мазанки, где он жил. Искусство, до  коего достиг он, было неимоверно, и если
б он вызвался пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никто б в нашем
полку не  усумнился подставить ему своей головы. Разговор между нами касался
часто поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не  вмешивался.  На
вопрос,  случалось  ли  ему драться, отвечал  он сухо,  что случалось, но  в
подробности не входил, и видно было, что таковые вопросы были ему неприятны.
Мы полагали, что на совести его  лежала какая-нибудь  несчастная жертва  его
ужасного искусства. Впроччем  нам и в голову не приходило подозревать  в нем
что-нибудь  похожее  на  робость. Есть люди,  коих одна  наружность  удаляет
таковые подозрения. Нечаянный случай всех нас изумил.
     Однажды  человек  десять наших  офицеров обедали  у  Сильвио.  Пили  по
обыкновенному, то есть очень много; после обеда стали мы уговаривать хозяина
прометать  нам банк.  Долго  он отказывался,  ибо никогда  почти  не  играл;
наконец велел подать карты, высыпал на стол полсотни червонцев и сел метать.
Мы окружили  его,  и  игра  завязалась.  Сильвио имел  обыкновение за  игрою
хранить совершенное  молчание,  никогда  не  спорил  и  не  объяснялся. Если
понтьру случалось  обсчитаться, то  он тотчас или доплачивал достальное, или
записывал лишнее. Мы уж это  знали и не мешали ему хозяйничать по-своему; но
между нами находился офицер, недавно к нам переведенный. Он, играя тут же, в
рассеянности загнул лишний угол. Сильвио  взял мел и уровнял счет  по своему
обыкновению.  Офицер,  думая,  что он ошибся, пустился  в объяснения Сильвио
молча продолжал метать. Офицер, потеряв терпение, взял  щетку и стер то, что
казалось ему напрасно записанным.  Сильвио взял мел и записал снова. Офицер,
разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным,
и в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил  его в Сильвио, который
едва успел отклониться  от удара. Мы  смутились.  Сильвио встал побледнев от
злости и с сверкающими глазами сказал: "милостивый государь, извольте выдти,
и благодарите бога, что это случилось у меня в доме".
     Мы  не  сомневались  в  последствиях, и полагали  нового  товарища  уже
убитым. Офицер вышел вон, сказав,  что за обиду готов  отвечать,  как  будет
угодно  господину  банкомету.  Игра  продолжалась еще  несколько  минут;  но
чувствуя,  что  хозяину было  не  до  игры,  мы отстали  один  за  другим  и
разбрелись по квартирам, толкуя о скорой ваканции.
     На другой день в манеже мы спрашивали уже,  жив ли еще  бедный поручик,
как сам oн явился между нами; мы сделали ему тот же вопрос. Он отвечал,  что
об Сильвио не имел он еще никакого  известия. Это нас  удивило. Мы  пошли  к
Сильвио и нашли его на дворе, сажающего пулю на  пулю в туза, приклеенного к
воротам. Он  принял  нас пообыкновенному, ни слова  не  говоря  о  вчерашнем
происшедствии.  Прошло  три  дня,  поручик  был  еще  жив.  Мы с  удивлением
спрашивали: не  ужели  Сильвио  не  будет  драться?  Сильвио не  дрался.  Он
довольствовался очень легким объяснением и помирился.
     Это  было  чрезвычайно  повредило  ему во  мнении  молодежи. Недостаток
смелости  менее  всего  извиняется  молодыми  людьми,  которые  в  храбрости
обыкновенно  видят  верх  человеческих достоинств и  извинение  всевозможных
пороков.  Однакож мало  по  малу  всь было забыто, и Сильвио снова  приобрел
прежнее свое влияние.
     Один я  не мог уже к  нему приблизиться.  Имея от природы  романическое
воображение,  я  всех  сильнее прежде всего был привязан к  человеку,  коего
жизнь была  загадкою, и который  казался  мне  героем  таинственной какой-то
повести. Он  любил меня; по крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное
свое  резкое  злоречие  и  говорил  о  разных  предметах  с  простодушием  и
необыкновенною приятностию. Но  после несчастного  вечера,  мысль, что честь
его была замарана  и не омыта по  его собственной  вине,  эта  мысль меня не
покидала и мешала мне обходиться с ним попрежнему; мне было совестно на него
глядеть. Сильвио  был  слишком умен и  опытен, чтобы этого  не заметить и не
угадывать  тому  причины.  Казалось, это  огорчало его;  по  крайней мере  я
заметил  раза  два  в нем желание со мною  объясниться; но я  избегал  таких
случаев, и Сильвио от  меня отступился. С тех пор видался я с ним только при
товарищах, и прежние, откровенные разговоры наши прекратились.
     Рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, столь
известных жителям  деревень или городков, на пример,  об  ожидании почтового
дня: во вторник и  пятницу полковая наша канцелярия бывала  полна офицерами:
кто  ждал  денег,  кто  письма,  кто   газет.  Пакеты   обыкновенно  тут  же
распечатывались, новости сообщались, и канцелярия представляла картину самую
оживленную.  Сильвио  получал письма, адресованные в наш полк, и обыкновенно
тут же находился. Однажды подали  ему пакет, с  которого он  сорвал печать с
видом величайшего нетерпения.  Пробегая письмо, глаза его сверкали. Офицеры,
каждый занятый своими  письмами, ничего  не  заметили.  "Господа, сказал  им
Сильвио, обстоятельства требуют немедленного моего отсутствия; еду сегодня в
ночь; надеюсь, что вы не откажетесь отобедать у меня в последний раз. Я  жду
и  вас, продолжал он,  обратившись  ко мне, жду непременно". С сим словом он
поспешно  вышел; а  мы, согласясь  соединиться у Сильвио, разошлись каждый в
свою сторону.
     Я пришел к Сильвио в  назначенное время и нашел у него почти весь полк.
Всь его  добро было уже уложено; оставались одни голые, простреленные стены.
Мы  сели за  стол;  хозяин был  чрезвычайно в духе,  и скоро  веселость  его
соделалась  общею;  пробки  хлопали поминутно,  стаканы  пенились  и  шипели
беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути
и всякого  блага. Встали изо стола  уже поздно вечером. При разборе фуражек,
Сильвио, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую минуту,
как  собирался я  выдти.  "Мне нужно с вами поговорить", сказал он  тихо.  Я
остался.
     Гости  ушли;  мы  остались вдвоем,  сели  друг противу  друга  и  молча
закурили трубки.  Сильвио был озабочен; не  было уже и следов его судорожной
веселости.  Мрачная  бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо
рту, придавали ему вид настоящего дьявола. Прошло несколько минут, и Сильвио
прервал молчание.
     "Может быть, мы  никогда больше  не  увидимся",  сказал он мне;  "перед
разлукой я хотел с вами объясниться.  Вы могли  заметить,  что я мало уважаю
постороннее  мнение; но  я вас  люблю, и  чувствую:  мне  было  бы  тягостно
оставить в вашем уме несправедливое впечатление".
     Он остановился и стал набивать выгоревшую свою трубку; я молчал, потупя
глаза.
     "Вам было странно", продолжал он,  что  я не требовал удовлетворения от
этого  пьяного  сумасброда  Р***. Вы  согласитесь,  что, имея право  выбрать
оружие,  жизнь  его была в моих  руках,  а моя  почти  безопасна:  я мог  бы
приписать умеренность мою одному великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог
наказать Р***, не подвергая  вовсе моей жизни,  то я б ни за  что не простил
его".
     Я смотрел на Сильвио с изумлением. Таковое признание совершенно смутило
меня. Сильвио продолжал.
     "Так точно:  я не  имею права подвергать  себя  смерти. Шесть  лет тому
назад я получил пощечину, и враг мой еще жив".
     Любопытство  мое сильно было возбуждено. "Вы с ним не дрались?" спросил
я. "Обстоятельства, верно, вас разлучили?"
     "Я с ним дрался", отвечал Сильвио, "и вот памятник нашего поединка".
     Сильвио встал  и вынул из  картона  красную шапку с  золотою кистью,  с
галуном (то, что французы называют bonnet de police); он ее  надел; она была
прострелена на вершок ото лба.
     "Вы  знаете",  продолжал Сильвио, "что я  служил в *** гусарском полку.
Характер  мой вам известен: я  привык первенствовать, но смолоду это было во
мне  страстию.  В наше  время буйство было в моде:  я был  первым буяном  по
армии.  Мы  хвастались  пьянством;  я  перепил  славного Бурцова,  воспетого
Денисом Давыдовым. Дуэли  в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал
или свидетелем,  или действующим лицом. Товарищи меня  обожали,  а  полковые
командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло.
     Я спокойно (или  беспокойно) наслаждался моею славою, как определился к
нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его).  Отроду
не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите  себе молодость, ум,
красоту, веселость самую бешеную, храбрость  самую  беспечную, громкое  имя,
деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и
представьте  себе,  какое  действие  должен был он  произвести  между  нами.
Первенство мое  поколебалось. Обольщенный моею славою,  он стал  было искать
моего  дружества; но я  принял его холодно,  и  он безо всякого сожаления от
меня  удалился. Я его возненавидел. Успехи  его в полку и  в обществе женщин
приводили  меня  в совершенное  отчаяние.  Я стал  искать с  ним  ссоры;  на
эпиграммы   мои   отвечал  он   эпиграммами,  которые  всегда  казались  мне
неожиданнее и  острее моих, и которые, конечно, не в пример были веселее: он
шутил, а я злобствовал.  Наконец однажды на бале у польского помещика,  видя
его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со  мною в
связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и  дал мне
пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в
ту же ночь поехали мы драться.
     Это было  на рассвете  Я  стоял  на  назначенном  месте  с  моими тремя
секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее
солнце взошло, и жар уже наспевал.  Я увидел его издали.  Он шел  пешком,  с
мундиром  на  сабле,  сопровождаемый одним  секундантом.  Мы  пошли  к  нему
навстречу. Он  приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты
отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому: но волнение
злобы во  мне было  столь сильно, что я не  понадеялся на  верность руки,  и
чтобы  дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел;  противник мой не
соглашался.  Положили  бросить  жребий:  первый  нумер достался ему, вечному
любимцу  счастия. Он  прицелился и прострелил мне фуражку.  Очередь была  за
мною. Жизнь его наконец была в  моих руках; я глядел на него жадно, стараясь
уловить  хотя одну тень беспокойства... Он стоял  под пистолетом, выбирая из
фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые  долетали до меня. Его
равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда
он ею вовсе  не  дорожит?  Злобная  мысль мелькнула  в  уме  моем. Я опустил
пистолет. - Вам,  кажется, теперь не до  смерти, сказал я  ему,  вы изволите
завтракать; мне  не  хочется вам помешать...  - "Вы ничуть  не  мешаете мне,
возразил  он, извольте себе стрелять, а впрочем  как вам угодно; выстрел ваш
остается  за  вами;  я  всегда  готов  к  вашим   услугам".  Я  обратился  к
секундантам, объявив,  что  нынче  стрелять  не  намерен, и  поединок тем  и
кончился.
     Я вышел в отставку и удалился в это местечко.  С тех пор не  прошло  ни
одного дня, чтоб я не думал о мщении. Ныне час мой настал....."
     Сильвио вынул из кармана утром полученное письмо, и дал мне его читать.
Кто-то  (казалось,  его  поверенный  по  делам)  писал ему  из  Москвы,  что
известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной
девушкой.
     "Вы догадываетесь",  сказал Сильвио, "кто  эта известная  особа.  Еду в
Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед  своей свадьбой,
как некогда ждал ее за черешнями!"
     При сих словах Сильвио встал,  бросил об пол свою фуражку и стал ходить
взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно;
странные, противуположные чувства волновали меня.
     Слуга вошел и объявил, что лошади готовы. Сильвио крепко сжал мне руку;
мы  поцаловались.  Он  сел  в  тележку,  где  лежали  два чемодана,  один  с
пистолетами,  другой с  его  пожитками.  Мы  простились еще  раз,  и  лошади
поскакали.



    II.



     Прошло  несколько  лет,   и  домашние   обстоятельства  принудили  меня
поселиться  в  бедной  деревеньке  Н** уезда.  Занимаясь  хозяйством,  я  не
переставал тихонько  воздыхать о  прежней моей шумной  я беззаботной  жизни.
Всего  труднее было  мне привыкнуть проводить  осенние  и  зимние  вечера  в
совершенном  уединении. До обеда кое  как еще  дотягивал я время,  толкуя со
старостой, разъезжая  по работам или  обходя новые  заведения; но коль скоро
начинало смеркаться, я совершенно не  знал куда деваться. Малое число  книг,
найденных мною под шкафами и в кладовой, были вытвержены мною наизусть.  Все
сказки,  которые  только  могла  запомнить  клюшница  Кириловна,   были  мне
пересказаны;  песни  баб   наводили  на  меня  тоску.  Принялся  я  было  за
неподслащеную  наливку,  но от  нее  болела  у  меня голова;  да  признаюсь,
побоялся  я сделаться пьяницею  с горя, т. е. самым горьким  пьяницею,  чему
примеров множество видел я  в  нашем  уезде.  Близких соседей около  меня не
было,  кроме двух или трех горьких, коих  беседа  состояла большею  частию в
икоте и воздыханиях. Уединение было сноснее.
     В  четырех верстах от  меня  находилось богатое поместье, принадлежащее
графине Б***;  но  в  нем  жил только управитель,  а графиня  посетила  свое
поместье только однажды, в  первый год своего замужства, и то прожила там не
более месяца. Однако ж во вторую  весну моего  затворничества разнесся слух,
что  графиня с мужем приедет  на  лето  в свою  деревню. В  самом  деле, они
прибыли в начале июня месяца.
     Приезд  богатого соседа есть  важная  эпоха  для  деревенских  жителей.
Помещики и их дворовые люди толкуют о  том  месяца два  прежде  и  года  три
спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие  о  прибытии молодой и
прекрасной соседки  сильно  на меня  подействовало;  я горел нетерпением  ее
увидеть, и потому в первое воскресение по  ее приезде отправился после обеда
в  село  ***  рекомендоваться  их   сиятельствам,  как  ближайший  сосед   и
всепокорнейший слуга.
     Лакей ввел  меня в  графской  кабинет, а сам пошел  обо  мне  доложить.
Обширый кабинет был  убран со всевозможною роскошью; около стен стояли шкафы
с книгами, и над каждым бронзовый  бюст; над мраморным камином было  широкое
зеркало; пол обит был зеленым сукном и устлан коврами. Отвыкнув от роскоши в
бедном  углу моем, и уже давно  не видав чужого богатства, я  оробел  и ждал
графа с каким-то  трепетом, как проситель из провинции ждет выхода министра.
Двери отворились, и вошел  мужчина лет тридцати двух, прекрасный собою. Граф
приблизился  ко мне с видом открытым и дружелюбным; я старался ободриться  и
начал было  себя рекомендовать,  но он  предупредил меня. Мы  сели. Разговор
его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость; я  уже
начинал  входить в обыкновенное  мое положение,  как вдруг вошла  графиня, и
смущение овладело мною пуще прежнего. В самом деле, она была красавица. Граф
представил меня; я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на
себя вид  непринужденности, тем более  чувствовал себя  неловким. Они,  чтоб
дать мне  время оправиться и привыкнуть к новому знакомству,  стали говорить
между  собою,  обходясь со мною как с добрым соседом и без церемонии.  Между
тем я стал ходить взад и вперед, осматривая книги и картины. В картинах я не
знаток,  но одна  привлекла  мое  внимание.  Она изображала какой-то вид  из
Швейцарии; но  поразила  меня  в  ней не живопись, а  то,  что  картина была
прострелена двумя пулями, всаженными одна  на другую. "Вот хороший выстрел",
сказал я, обращаясь к графу. - "Да, отвечал он, выстрел очень замечательный.
А хорошо вы стреляете?" продолжал он. - "Изрядно", отвечал я, обрадовавшись,
что разговор коснулся  наконец  предмета,  мне близкого.  "В тридцати  шагах
промаху  в  карту  не дам, разумеется, из знакомых пистолетов".  -  "Право?"
сказала графиня, с видом большой внимательности;  "а ты, мой  друг, попадешь
ли в  карту на тридцати шагах?" - "Когда-нибудь, отвечал граф, мы попробуем.
В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки
пистолета".  -  "О,  заметил  я, в таком случае  бьюсь  об заклад,  что ваше
сиятельство  не попадете в  карту  и  в  двадцати  шагах:  пистолет  требует
ежедневного упражнения. Это  я знаю на опыте. У нас в полку я считался одним
из  лучших стрелков. Однажды  случилось мне целый месяц не  брать пистолета:
мои были в починке; что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как
стал потом стрелять, я дал сряду  четыре промаха по  бутылке в двадцати пяти
шагах. У нас был ротмистр, остряк,  забавник;  он тут случился и сказал мне:
знать у тебя, брат, рука не подымается на бутылку. Нет, ваше сиятельство, не
должно  пренебрегать  этим  упражнением,  не то отвыкнешь  как  раз.  Лучший
стрелок, которого удалось  мне  встречать,  стрелял каждый день, по  крайней
мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки". Граф
и графиня рады были, что я разговорился. "А каково стрелял он?" спросил меня
граф. - "Да  вот как, ваше  сиятельство:  бывало, увидит он, села  на  стену
муха: вы смеетесь,  графиня?  Ей-богу, правда. Бывало, увидит муху и кричит:
Кузька, пистолет! Кузька  и несет ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит
муху в  стену!"  -  "Это удивительно!"  сказал "граф; "а как  его звали?"  -
"Сильвио,  ваше сиятельство". - "Сильвио!" вскричал граф, вскочив со  своего
места; "вы знали Сильвио?" - "Как не знать, ваше сиятельство;  мы были с ним
приятели; он в нашем полку принят был, как свой брат товарищ; да вот уж  лет
пять как об нем не имею никакого известия. Так и ваше сиятельство стало быть
знали его?"  - "Знал, очень  знал.  Не рассказывал  ли он  вам... но нет; не
думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшедствия?" - "Не
пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?" -
"А  сказывал  он  вам  имя  этого  повесы?"  -  "Нет, ваше  сиятельство,  не
сказывал...  Ах!  ваше  сиятельство,  продолжал  я, догадываясь  об  истине,
извините... я не знал.... уж не вы ли?...." - "Я сам", отвечал граф, с видом
чрезвычайно расстроенным, "а простреленная картина есть  памятник  последней
нашей  встречи..."  -  "Ах,  милый  мой", сказала  графиня,  "ради  бога  не
рассказывай  ;  мне страшно  будет слушать". - "Нет", возразил граф, "я  всь
расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне
отомстил". - Граф подвинул мне  кресла, и я с живейшим  любопытством услышал
следующий рассказ.
     "Пять лет тому назад я женился. - Первый месяц, the honeymoon, провел я
здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из
самых тяжелых воспоминаний. Однажды вечером ездили мы вместе верьхом; лошадь
у  жены что-то заупрямилась;  она испугалась,  отдала мне  поводья  и  пошла
пешком  домой;  я  поехал  вперед. На  дворе увидел  я дорожную телегу;  мне
сказали, что  у  меня в кабинете сидит человек, не хотевший  объявить своего
имени,  но  сказавший  просто, что  ему до меня  есть дело.  Я вошел  в  эту
комнату,  и увидел в  темноте человека,  запыленного и обросшего бородой; он
стоял здесь у  камина. Я подошел к нему, стараясь  припомнить его черты. "Ты
не узнал меня,  граф?" сказал он дрожащим голосом. - Сильвио! закричал  я, и
признаюсь,  я  почувствовал, как волоса  стали  вдруг  на мне дыбом.  - "Так
точно, продолжал  он,  выстрел  за мною; я  приехал разрядить мой  пистолет;
готов  ли  ты?"  Пистолет  у  него  торчал из  бокового  кармана.  Я отмерил
двенадцать шагов, и стал там в углу, прося его выстрелить скорее,  пока жена
не  воротилась. Он  медлил - он спросил огня. Подали свечи. - Я запер двери,
не велел никому входить, и снова просил его выстрелить.  Он вынул пистолет и
прицелился... Я считал секунды..... я думал  о ней... Ужасная прошла минута!
Сильвио  опустил  руку.  -  "Жалею,  сказал  он,  что  пистолет  заряжен  не
черешневыми косточками... пуля тяжела. Мне всь кажется,  что у нас не дуэль,
а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнем сызнова; кинем жеребий,
кому  стрелять  первому".   Голова   моя   шла  кругом...  Кажется,   я   не
соглашался....  Наконец мы зарядили еще пистолет; свернули  два  билета;  oн
положил  их  в фуражку,  некогда  мною простреленную; я  вынул  опять первый
нумер.  - "Ты, граф, дьявольски счастлив",  сказал  он  с  усмешкою, которой
никогда не забуду. Не понимаю, что со мною было, и каким образом мог он меня
к  тому принудить..... но - я выстрелил, и попал  вот  в эту картину.  (Граф
указывал  пальцем на  простреленную  картину; лицо  его  горело  как  огонь;
графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)
     Я  выстрелил,  продолжал   граф,  и   слава  богу,  дал  промах;  тогда
Сильвио....  (в  эту  минуту  он  был,  право,  ужасен) Сильвио стал в  меня
прицеливаться. Вдруг двери отворились. Маша вбегает, и с визгом кидается мне
на  шею. Ее присутствие возвратило мне  всю  бодрость. - Милая, сказал я ей,
разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан
воды и приди  к нам;  я  представлю тебе старинного друга и товарища. - Маше
всь еще  не верилось.  -  "Скажите,  правду ли  муж  говорит?  сказала  она,
обращаясь к грозному  Сильвио; правда ли, что  вы оба  шутите?" - "Он всегда
шутит, графиня, отвечал ей Сильвио; однажды дал он мне, шутя, пощечину, шутя
прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сей час по мне промах; теперь и мне
пришла охота пошутить...." С этим словом он хотел в  меня прицелиться... при
ней!  Маша  бросилась  к его ногам. -  Встань,  Маша,  стыдно!  закричал я в
бешенстве; а  вы,  сударь, перестанете  ли  издеваться над  бедной женщиной?
Будете ли  вы стрелять, или нет? - "Не буду, отвечал  Сильвио, я доволен:  я
видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня
довольно.  Будешь меня  помнить. Предаю тебя твоей  совести".  Тут  он  было
вышел,  но остановился  в дверях,  оглянулся на простреленную мною  картину,
выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не
смели  его  остановить  и  с ужасом на него глядели;  он  вышел на  крыльцо,
кликнул ямщика, и уехал, прежде чем успел я опомниться".
     Граф замолчал. Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда
так  поразило  меня.  С  героем  оной  уже  я не  встречался. Сказывают, что
Сильвио,  во  время  возмущения  Александра  Ипсиланти,  предводительствовал
отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами.



    МЕТЕЛЬ



     Кони мчатся по буграм,
     Топчут снег глубокой...
     Вот, в сторонке божий храм
     Виден одинокой.
     ................................
     Вдруг метелица кругом;
     Снег валит клоками;
     Черный вран, свистя крылом,
     Вьется над санями;
     Вещий стон гласит печаль!
     Кони торопливы
     Чутко смотрят в темну даль,
     Воздымая гривы...
                Жуковский.


     В конце  1811 года, в эпоху  нам  достопамятную, жил  в своем  поместье
Ненарадове  добрый  Гаврила  Гаврилович  Р**.  Он  славился во  всей  округе
гостеприимством  и радушием;  соседи поминутно ездили к нему поесть, попить,
поиграть по пяти копеек в бостон с  его  женою,  а некоторые  для того, чтоб
поглядеть   на   дочку   их,   Марью   Гавриловну,   стройную,   бледную   и
семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее
за себя или за сыновей.
     Марья Гавриловна была воспитана  на французских романах,  и следственно
была  влюблена.  Предмет,  избранный  ею,  был бедный  армейский  прапорщик,
находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой
человек  пылал  равною  страстию,  и что родители  его любезной,  заметя  их
взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать,  а его принимали хуже,
нежели отставного заседателя.
     Наши  любовники  были  в переписке, и  всякой день видались на едине  в
сосновой  роще  или у старой часовни.  Там  они клялися друг  другу в вечной
любви,  сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и
разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего
рассуждения:  если мы  друг без  друга  дышать  не  можем,  а  воля жестоких
родителей препятствует нашему благополучию, то  нельзя ли нам будет обойтись
без  нее? Разумеется, что  эта  счастливая  мысль  пришла  сперва  в  голову
молодому человеку, и  что она весьма  понравилась  романическому воображению
Марьи Гавриловны.
     Наступила зима  и прекратила их  свидания;  но переписка  сделалась тем
живее.  Владимир  Николаевич  в  каждом  письме  умолял  ее  предаться  ему,
венчаться  тайно,  скрываться  несколько времени, броситься  потом  к  ногам
родителей, которые конечно будут тронуты наконец  героическим постоянством и
несчастием любовников, и скажут им непременно: Дети! придите в наши объятия.
     Марья  Гавриловна  долго   колебалась;  множество  планов  побега  было
отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день  она должна  была не
ужинать и  удалиться в свою комнату под предлогом головной боли.  Девушка ее
была  в заговоре; обе они должны были  выдти  в сад через заднее крыльцо, за
садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова
в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.
     Накануне решительного  дня, Марья  Гавриловна не  спала  всю ночь;  она
укладывалась, увязывала  белье  и  платье,  написала длинное письмо к  одной
чувствительной барышне,  ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась
с ними  в самых трогательных выражениях, извиняла  свой проступок неодолимою
силою  страсти, и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою  жизни почтет она
ту,  когда  позволено  будет ей  броситься к  ногам дражайших  ее родителей.
Запечатав  оба  письма  тульской печаткою,  на которой изображены  были  два
пылающие сердца с приличной  надписью, она бросалась на постель перед  самым
рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То
казалось  ей,  что  в  самую  минуту, как  она садилась  в  сани, чтоб ехать
венчаться,  отец ее  останавливал ее,  с мучительной  быстротою тащил  ее по
снегу и бросал в темное,  бездонное подземелие...  и она летела стремглав  с
неизъяснимым замиранием сердца; то видела она  Владимира, лежащего на траве,
бледного,  окровавленного.   Он,  умирая,  молил  ее  пронзительным  голосом
поспешать  с  ним  обвенчаться... другие  безобразные, бессмысленные видения
неслись перед нею  одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного
и  с непритворной головною болью. Отец  и мать  заметили ее беспокойство; их
нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли
ты, Маша? раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою,
и  не могла. Наступил вечер. Мысль,  что  уже  в последний раз провожает она
день посреди своего семейства,  стесняла ее сердце.  Она была чуть жива; она
втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими.
     Подали  ужинать; сердце  ее сильно забилось. Дрожащим голосом  объявила
она, что ей ужинать не хочется,  и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее
поцаловали и, по обыкновению, благословили: она чуть  не заплакала. Пришед в
свою комнату, она кинулась в кресла и  залилась слезами. Девушка уговаривала
ее успокоиться и ободриться. Всь было готово. Через полчаса Маша должна была
навсегда оставить родительский  дом, свою комнату, тихую девическую жизнь...
На дворе была мятель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; всь еказалось ей
угрозой и печальным  предзнаменованием. Скоро  в доме  всь утихло и заснуло.
Maшa окуталась  шалью,  надела теплый капот,  взяла  в руки  шкатулку свою и
вышла на заднее крыльцо. Служанка  несла  за нею два  узла. Они сошли в сад.
Мятель не утихала; ветер дул  навстречу, как будто силясь остановить молодую
преступницу. Они насилу дошли до конца  сада. На дороге сани дожидались  их.
Лошади, прозябнув,  не  стояли на месте; кучер  Владимира  расхаживал  перед
оглоблями,  удерживая  ретивых. Он  помог барышне и  ее  девушке  усесться и
уложить узлы и  шкатулку,  взял возжи,  и лошади  полетели.  Поручив барышню
попечению судьбы  и искусству  Терешки кучера,  обратимся к молодому  нашему
любовнику.
     Целый  день  Владимир  был  в  разъезде.  Утром  был  он  у жадринского
священника; насилу  с ним уговорился; потом поехал искать  свидетелей  между
соседними помещиками. Первый, к кому явился он отставной сорокалетний корнет
Дравин,  согласился  с  охотою.  Это приключение, уверял он, напоминало  ему
прежнее  время и гусарские проказы.  Он уговорил Владимира  остаться у  него
отобедать, и уверил его, что за другими двумя  свидетелями дело не станет. В
самом деле тотчас после обеда явились  землемер Шмит  в усах и шпорах, и сын
капитан-исправника,  мальчик лет шестнадцати, недавно  поступивший  в уланы.
Они  не  только  приняли  предложение  Владимира,  но  даже  клялись  ему  в
готовности  жертвовать для него жизнию.  Владимир обнял их  с  восторгом,  и
поехал домой приготовляться.
     Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово
с своею  тройкою и  с  подробным, обстоятельным наказом,  а  для  себя велел
заложить  маленькие сани  в  одну лошадь,  и  один без кучера  отправился  в
Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога
была ему знакома, а езды всего двадцать минут.
     Но  едва  Владимир выехал  за  околицу  в  поле,  как  поднялся ветер и
сделалась такая  мятель,  что он  ничего не взвидел.  В одну  минуту  дорогу
занесло; окрестность  исчезла  во мгле мутной и  желтоватой, сквозь  которую
летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и
напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала  наудачу и  поминутно
то   взъезжала  на   сугроб,   то   проваливалась  в  яму;  сани   поминутно
опрокидывались.  -   Владимир   старался  только   не  потерять   настоящего
направления. Но ему казалось, что уже прошло более получаса, а он не доезжал
еще  до Жадринской  рощи. Прошло  еще около десяти минут; рощи всь  было  не
видать.  Владимир  ехал  полем,  пересеченным глубокими оврагами. Мятель  не
утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катился
градом, не смотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.
     Наконец  он увидел, что едет  не в  ту  сторону.  Владимир остановился:
начал думать, припоминать, соображать, и уверился, что должно было ваять ему
вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала.  Уже  более часа был он в
дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю  не было
конца. Всь сугробы, да  овраги;  поминутно сани опрокидывались, поминутно он
их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.
     Наконец  в  стороне  что-то стало  чернеть.  Владимир  поворотил  туда.
Приближаясь, увидел  он  рощу. Слава  богу, подумал он,  теперь  близко.  Он
поехал около рощи,  надеясь тотчас попасть на  знакомую  дорогу или объехать
рощу  кругом:  Жадрино находилось тотчас  за нею. Скоро  нашел он  дорогу, и
въехал во мрак дерев, обнаженных  зимою. Ветер не  мог  тут  свирепствовать;
дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.
     Но  он ехал,  ехал, а  Жадрина  было  не  видать; роще  не было  конца.
Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес.  Отчаяние овладело
им. Он ударил  по лошади; бедное животное пошло  было  рысью, но скоро стало
приставать  и  через четверть  часа пошло шагом,  не  смотря  на  все усилия
несчастного Владимира.
     Мало-по-малу деревья начали редеть,  и Владимир выехал из лесу; Жадрина
было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его;
он  поехал  наудачу.  Погода  утихла, тучи  расходились,  перед  ним  лежала
равнина, устланная  белым  волнистым  ковром.  Ночь была довольно  ясна.  Он
увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пяти  дворов.  Владимир
поехал к ней. У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал
стучаться.  Через  несколько  минут  деревянный  ставень поднялся,  и старик
высунул  свою  седую  бороду.  "Что те  надо?"  -  "Далеко  ли  Жадрино?"  -
"Жадрино-то далеко ли?"  - "Да, да! Далеко ли?" - "Недалече;  верст  десяток
будет". При сем ответе  Владимир схватил себя за волосы и  остался недвижим,
как человек, приговоренный к смерти.
     "А отколе  ты?  Э продолжал старик. Владимир не имел духа  отвечать  на
вопросы.  "Можешь  ли  ты,  старик",  сказал  он,  едостать мне  лошадей  до
Жадрина?" - "Каки у нас лошади", отвечал мужик. - "Да не могу ли взять  хоть
проводника? Я заплачу, сколько емy будет угодно". - "Постой", сказал старик,
опуская  ставень,  "я   те  сына  вышлю;  он  те  проводит".  Владимир  стал
дожидаться.  Не прошло минуты, он  опять начал стучаться. Ставень  поднялся,
борода показалась.  "Что  те надо?" -  "Что ж  твой сын?" -  "Сей час выдет,
обувается.  Али ты прозяб? взойди  погреться".  - "Благодарю, высылай скорее
сына".
     Ворота  заскрыпели; парень вышел с дубиною, и пошел вперед то указывая,
то отыскивая дорогу,  занесенную снеговыми сугробами. "Который час?" спросил
его Владимир.  "еДа  уж скоро рассвенет" отвечал молодой  мужик. Владимир не
говорил уже ни слова.
     Пели петухи и было  уже  светло, как достигли они Жадрина. Церковь была
заперта. Владимир  заплатил  проводнику и поехал на  двор  к священнику.  На
дворе тройки его не было. Какое известие ожидало eгo!
     Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и  посмотрим,  что-то у
них делается.
     А ничего.
     Старики проснулись и вышли в  гостиную. Гаврила Гаврилович  в колпаке и
байковой  куртке,  Прасковья  Петровна в шлафорке на вате. Подали самовар, и
Гаврила  Гаврилович послал девчонку узнать от  Марьи  Гавриловны, каково  ее
здоровье и  как она почивала.  Девчонка  воротилась,  объявляя, что  барышня
почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче, и что она-де  сей час придет в
гостиную.  В  самом  деле  дверь  отворилась   и  Марья  Гавриловна  подошла
здороваться с папенькой и с маменькой.
     "Что твоя голова, Маша?" спросил Гаврила Гаврилович. "Лучше, папенька",
отвечала  Маша. -  "Ты  верно.  Маша,  вчерась угорела",  сказала  Прасковья
Петровна. - "Может быть, маменька", отвечала Маша.
     День прошел благополучно, но в  ночь Маша занемогла. Послали в город за
лекарем. Он приехал  к  вечеру  и нашел больную в  бреду.  Открылась сильная
горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.
     Никто в доме  не  знал  о предположенном побеге.  Письма, на кануне  ею
написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь
гнева господ. Священник, отставной корнет, усатый землемер и  маленькой улан
были скромны, и не даром Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал,
даже и во хмелю. Таким  образом тайна была сохранена более, чем  полудюжиною
заговорщиков. Но  Марья  Гавриловна сама, в беспрестанном бреду, высказывала
свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни  с чем, что мать, не
отходившая от ее постели, могла понять  из них  только то, что  дочь ее была
смертельно влюблена во  Владимира  Николаевича, и  что вероятно  любовь была
причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями,
и наконец  единогласно  все  решили,  что  видно  такова была  судьба  Марьи
Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность  не порок, что жить
не с  богатством,  а с  человеком, и тому  подобное.  Нравственные поговорки
бывают  удивительно полезны в  тех случаях, когда мы от себя  мало что можем
выдумать себе в оправдание.
     Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в
доме  Гаврилы  Гавриловича. Он  был  напуган обыкновенным приемом.  Положили
послать  за ним, и объявить  ему неожиданное счастие:  согласие на  брак. Но
каково  было  изумление  ненарадовских  помещиков,  когда  в   ответ  на  их
приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что
нога его  не  будет никогда в  их доме, и  просил  забыть о  несчастном, для
которого смерть остается единою надеждою. Через несколько  дней  узнали они,
что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году.
     Долго не смели объявить об этом  выздоравливающей Маше.  Она никогда не
упоминала о  Владимире. Несколько месяцев уже спустя,  нашед имя его в числе
отличившихся и тяжело раненых под Бородиным, она упала в обморок, и боялись,
чтоб  горячка  ее  не  возвратилась.  Однако,  слава богу,  обморок не  имел
последствия.
     Другая  печаль ее  посетила: Гаврила  Гаврилович  скончался, оставя  ее
наследницей  всего имения.  Но  наследство  не  утешало  ее;  она  разделяла
искренно  горесть  бедной  Прасковьи  Петровны,  клялась  никогда  с нею  не
расставаться;  обе они оставили Ненарадово,  место печальных воспоминаний, и
поехали жить в ***ское поместье.
     Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но  она никому не
подавала и малейшей надежды. Мать иногда  уговаривала ее выбрать себе друга;
Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал:
он  умер  в Москве,  накануне  вступления  французов.  Память  его  казалась
священною  для  Маши;  по  крайней  мере  она  берегла  всь, что  могло  его
напомнить: книги,  им некогда прочитанные,  его рисунки,  ноты и  стихи, еим
переписанные  для нее. Соседи, узнав  обо всем, дивились  ее постоянству и с
любопытством ожидали героя, долженствовавшего  наконец восторжествовать  над
печальной верностию этой девственной Артемизы.
     Между  тем война со славою была кончена.  Полки наши возвращались из-за
границы. Народ  бежал  им навстречу. Музыка играла  завоеванные  песни: Vive
Henri-Quatre, тирольские вальсы и арии  из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход
почти  отроками  возвращались,   возмужав  на  бранном  воздухе,  обвешанные
крестами. Солдаты  весело  разговаривали между  собою,  вмешивая поминутно в
речь  немецкие  и  французские  слова.  Время  незабвенное!  Время  славы  и
восторга! Как сильно билось русское сердце  при слове отечество!  Как сладки
были сльзы свидания! С  каким  единодушием  мы  соединяли  чувства  народной
гордости и любви к государю! А для него, какая была минута!
     Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность
их исчезла. Восторг  их  был  истинно упоителен когда, встречая победителей,
кричали они: ура!

     И в воздух чепчики бросали.

     Кто из тогдашних офицеров не  сознается, что русской  женщине обязан он
был лучшей, драгоценнейшей наградою?..
     В  это  блистательное  время  Марья  Гавриловна  жила с  матерью в  ***
губернии, и  не видала, как обе столицы праздновали  возвращение войск. Но в
уездах и деревнях  общий  восторг, может быть, был еще сильнее.  Появление в
сих местах офицера  было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке
плохо было в его соседстве.
     Мы уже сказывали, что, не смотря на ее холодность, Марья Гавриловна всь
попрежнему  окружена  была искателями.  Но все должны  были отступить, когда
явился в ее замке раненый гусарской полковник Бурмин, с Георгием в петлице и
с  интересной  бледностию,  как  говорили тамошние  барышни. Ему  было около
двадцати  шести  лет.  Он приехал в  отпуск в свои поместья, находившиеся по
соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При
нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с
ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы:

     Se amor non и, che dunque?..

     Бурмин был, в самом  деле, очень  милый молодой человек. Он имел именно
тот ум, который нравится  женщинам: ум приличия и  наблюдения,  безо  всяких
притязаний и беспечно насмешливый.  Поведение  его с Марьей Гавриловной было
просто  и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры его
так за  нею  и  следовали. Он  казался нрава тихого  и  скромного,  но молва
уверяла, что некогда был  он ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении
Марьи Гавриловны,  которая (как и все молодые дамы  вообще)  с удовольствием
извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.
     Но более всего... (более его нежности, более приятного разговора, более
интересной бледности,  более  перевязанной  руки) молчание  молодого  гусара
более  всего  подстрекало  ее любопытство  и  воображение.  Она не  могла не
сознаваться в том, что она очень ему нравилась;  вероятно и он, с своим умом
и  опытностию, мог уже  заметить, что она  отличала его: каким же образом до
сих пор не видала  она его у своих  ног  и еще не слыхала его признания? Что
удерживало  его?  робость, неразлучная  с  истинною  любовию,  гордость  или
кокетство хитрого волокиты? Это было  для нее загадкою. Подумав  хорошенько,
она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить
его большею внимательностию и,  смотря  по  обстоятельствам, даже нежностию.
Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала  минуты
романического объяснения. Тайна, какого  роду  ни была  бы, всегда  тягостна
женскому сердцу. Ее военные  действия имели желаемый успех: по крайней мере,
Бурмин  впал  в такую  задумчивость,  и  черные  глаза  его  с  таким  огнем
останавливались на Марье Гавриловне, что решительная  минута,  казалось, уже
близка.  Соседи  говорили  о свадьбе,  как о  деле уже  конченном, а  добрая
Прасковья Петровна радовалась,  что  дочь  ее наконец нашла себе  достойного
жениха.
     Старушка  сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гран-пасьянс, как
Бурмин вошел в комнату  и  тотчас осведомился  о Марье  Гавриловне.  "Она  в
саду", отвечала старушка;  "еподите  к  ней, а  я вас  буду  здесь ожидать".
Бурмин  пошел, а старушка перекрестилась и подумала:  авось дело сегодня  же
кончится!
     Бурмин нашел  Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках  и в
белом  платье,  настоящей  героинею  романа.  После  первых  вопросов, Марья
Гавриловна  нарочно перестала поддерживать  разговор, усиливая таким образом
взаимное замешательство,  от которого  можно было  избавиться  разве  только
незапным  и  решительным  объяснением.  Так  и случилось:  Бурмин,  чувствуя
затруднительность своего положения,  объявил, что искал давно случая открыть
ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу
и потупила глаза в знак согласия.
     "Я  вас  люблю",  сказал  Бурмин, "ея  вас  люблю  страстно..."  (Марья
Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже). "Я поступил неосторожно,
предаваясь  милой  привычке, привычке  видеть и  слышать  вас  ежедневно..."
(Марья Гавриловна  вспомнила  первое письмо  St.-Preux). "Теперь  уже поздно
противиться судьбе моей;  воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ
отныне будет  мучением и отрадою жизни моей;  но мне еще  остается исполнить
тяжелую  обязанность,  открыть  вам  ужасную  тайну и  положить  между  нами
непреодолимую преграду..." - "Она всегда существовала", прервала  с живостию
Марья Гавриловна, "я никогда не могла быть вашею женою..." - "Знаю", отвечал
он  ей тихо, "знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований...
Добрая,  милая  Марья  Гавриловна!  не  старайтесь  лишить  меня  последнего
утешения:  мысль,  что  вы бы  согласились  сделать мое счастие, если  бы...
молчите,  ради бога,  молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую, что
вы были бы моею, но - я несчастнейшее создание... я женат!"
     Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.
     "Я женат",  продолжал Бурмин: "я женат уже четвертый год и не знаю, кто
моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!"
     "Что вы говорите?"  - воскликнула Марья Гавриловна;  "как это  странно!
Продолжайте; я расскажу после... но продолжайте, сделайте милость".
     "В начале 1812 года", сказал Бурмин, "я  спешил в Вильну, где находился
наш полк. Приехав однажды  на станцию поздно вечером, я велел было  поскорее
закладывать лошадей, как вдруг  поднялась ужасная  мятель,  и  смотритель  и
ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство
овладело мною; казалось, кто-то меня  так и  толкал.  Между  тем  мятель  не
унималась; я не  вытерпел, приказал опять закладывать и поехал в самую бурю.
Ямщику  вздумалось  ехать  рекою, что должно было  сократить  нам путь тремя
верстами. Берега были занесены; ямщик проехал мимо того  места, где выезжали
на дорогу,  и  таким  образом  очутились  мы  в незнакомой стороне. Буря  не
утихала; я  увидел огонек, и  велел ехать  туда. Мы  приехали  в  деревню; в
деревянной  церкви был  огонь. Церковь  была  отворена,  за  оградой  стояло
несколько саней; по паперти  ходили люди. "Сюда! сюда!" закричало  несколько
голосов. Я велел ямщику подъехать.  "Помилуй, где ты замешкался?" сказал мне
кто-то;  "невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать
назад. Выходи  же скорее".  Я молча  выпрыгнул из  саней и  вошел в церковь,
слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном
углу церкви; другая терла  ей виски.  "Слава  богу", сказала эта, "насилу вы
приехали. Чуть было вы барышню не уморили". Старый священник подошел  ко мне
с вопросом: "Прикажете начинать?" - "Начинайте, начинайте, батюшка", отвечал
я рассеянно. Девушку подняли. Она  показалась  мне  не дурна...  Непонятная,
непростительная  ветренность...  я стал подле  нее перед  налоем;  священник
торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только
ею.  Нас  обвенчали. "Поцалуйтесь", сказали  нам.  Жена  моя обратила ко мне
бледное свое лицо. Я хотел было ее поцаловать... Она вскрикнула: "Ай, не он!
не  он!" и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я
повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия,  бросился в кибитку  и
закричал: пошел!"
     "Боже  мой!" закричала Марья Гавриловна: "и вы не знаете, что сделалось
с бедной вашею женою?"
     "Не знаю", отвечал Бурмин: "не знаю, как зовут деревню, где я венчался;
не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало пологал важности в
преступной  моей проказе, что,  отъехав от  церкви,  заснул, и проснулся  на
другой  день  поутру, на третьей уже станции.  Слуга, бывший  тогда со мною,
умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил
я так жестоко, и которая теперь так жестоко отомщена".
     "Боже мой, боже мой!" сказала Марья Гавриловна, схватив его  руку; "так
это были вы! И вы не узнаете меня?"
     Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...




    ГРОБОВЩИК



                        Не зрим ли каждый день гробов,
                        Седин дряхлеющей вселенной?
                                    Державин.

     Последние   пожитки  гробовщика  Адрияна  Прохорова  были  взвалены  на
похоронные  дроги, и тощая  пара  в  четвертый раз потащилась с Басманной на
Никитскую, куда  гробовщик  переселялся  всем  своим  домом.  Заперев лавку,
прибил он к воротам объявление о том, что дом продается и  отдается в наймы,
и пешком отправился на  новоселье.  Приближаясь к желтому домику,  так давно
соблазнявшему его воображение и  наконец купленному им за порядочную  сумму,
старый  гробовщик чувствовал  с  удивлением, что сердце  его не  радовалось.
Переступив  за  незнакомый порог и нашед в  новом  своем жилище суматоху, он
вздохнул  о ветхой лачужке, где в течении осьмнадцати лет всь  было заведено
самым строгим порядком;  стал бранить обеих своих дочерей  и работницу за их
медленность, и сам принялся им помогать. Вскоре порядок установился; кивот с
образами, шкап с посудою, стол, диван и кровать  заняли им определенные углы
в задней комнате; в кухне и гостиной поместились изделия хозяина: гробы всех
цветов  и  всякого размера,  также  шкапы  с траурными  шляпами,  мантиями и
факелами.  Над воротами возвысилась  вывеска, изображающая дородного Амура с
опрокинутым  факелом в руке, с подписью: "здесь продаются и обиваются  гробы
простые и крашеные,  также отдаются на  прокат и починяются старые". Девушки
ушли  в свою светлицу. Адриян  обошел свое  жилище, сел у  окошка и приказал
готовить самовар.
     Просвещенный  читатель   ведает,   что  Шекспир  и  Вальтер  Скотт  оба
представили  своих гробокопателей людьми  веселыми  и  шутливыми,  дабы  сей
противоположностию сильнее  поразить наше  воображение. Из уважения к истине
мы не  можем следовать их примеру, и принуждены  признаться, что нрав нашего
гробовщика совершенно  соответствовал мрачному  его ремеслу. Адриян Прохоров
обыкновенно  был угрюм  и задумчив.  Он разрешал молчание  разве только  для
того,  чтобы журить  своих дочерей, когда заставал их  без дела  глазеющих в
окно  на прохожих,  или чтоб запрашивать за свои произведения преувеличенную
цену  у  тех, которые  имели  несчастие  (а  иногда  и удовольствие)  в  них
нуждаться.  И так  Адриян, сидя под  окном, и выпивая седьмую чашку  чаю, по
своему  обыкновению  был  погружен  в  печальные  размышления.  Он  думал  о
проливном  дожде,  который, за неделю тому  назад, встретил  у самой заставы
похороны отставного бригадира. Многие мантии от того сузились, многие  шляпы
покоробились. Он  предвидел  неминуемые расходы,  ибо  давний запас гробовых
нарядов приходил у него в жалкое состояние. Он надеялся  выместить убыток на
старой купчихе Трюхиной,  которая уже  около года  находилась при смерти. Но
Трюхина умирала  на Разгуляе, и  Прохоров  боялся,  чтоб  ее наследники,  не
смотря на свое  обещание,  не поленились  послать за ним  в такую даль, и не
сторговались бы с ближайшим подрядчиком.
     Сии  размышления были прерваны нечаянно тремя фран-масонскими ударами в
дверь.  "Кто  там?"  - спросил гробовщик. Дверь  отворилась,  и  человек,  в
котором  с первого взгляду можно было  узнать  немца ремесленника,  вошел  в
комнату  и  с  веселым  видом  приближился к гробовщику. "Извините, любезный
сосед", сказал он тем русским наречием, которое мы без смеха доныне  слышать
не  можем,  "извините,  что  я  вам  помешал...  я  желал  поскорее  с  вами
познакомиться. Я сапожник, имя мое Готлиб Шульц, и живу от вас через  улицу,
в  этом  домике,  что  против ваших окошек. Завтра  праздную  мою серебряную
свадьбу, и  я  прошу  вас и ваших  дочек  отобедать  у меня по-приятельски".
Приглашение было благосклонно принято. Гробовщик просил сапожника садиться и
выкушать чашку чаю, и, благодаря открытому нраву Готлиба Шульца, вскоре  они
разговорились дружелюбно. "Каково  торгует ваша милость?" спросил Адриян.  -
"Э хе хе", отвечал  Шульц, "и так и сяк. Пожаловаться  не могу. Хоть конечно
мой товар не то, что ваш: живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба  не
живет". - "Сущая правда", заметил Адриян; "однако ж,  если живому не на  что
купить сапог, то  не прогневайся, ходит он и босой; а нищий  мертвец и даром
берет  себе  гроб".  Таким образом  беседа продолжалась  у них еще несколько
времени; наконец сапожник встал и простился с гробовщиком, возобновляя  свое
приглашение.
     На другой день, ровно в  двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли
из калитки новокупленного дома, и отправились к соседу.  Не стану  описывать
ни  русского  кафтана  Адрияна Прохорова, ни  европейского  наряда Акулины и
Дарьи, отступая  в сем случае  от  обычая,  принятого нынешними романистами.
Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки
и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.
     Тесная  квартирка  сапожника  была наполнена  гостями,  большею  частию
немцами  ремесленниками, с их  женами и подмастерьями. Из русских чиновников
был  один буточник,  чухонец  Юрко, умевший  приобрести, не смотря  на  свое
смиренное  звание,  особенную благосклонность  хозяина.  Лет  двадцать  пять
служил он в сем звании верой и правдою, как  почталион  Погорельского. Пожар
двенадцатого года, уничтожив первопрестольную столицу, истребил и его желтую
бутку. Но тотчас, по изгнании врага,  на ее месте явилась новая, серинькая с
белыми колонками дорического ордена, и Юрко стал опять расхаживать около нее
с секирой  и в броне сермяжной. Он был знаком большей  части немцев, живущих
около  Никитских  ворот:  иным  из  них случалось даже  ночевать  у  Юрки  с
воскресенья  на  понедельник.  Адриян  тотчас  познакомился  с  ним,  как  с
человеком,  в  котором рано или поздно может  случиться иметь  нужду,  и как
гости пошли  за стол,  то они сели вместе. Господин и  госпожа Шульц и дочка
их, семнадцатилетняя Лотхен, обедая с гостями, всь вместе угощали и помогали
кухарке  служить. Пиво лилось.  Юрко ел  за четверых; Адриян ему не уступал;
дочери его чинились; разговор на  немецком языке час от часу делался шумнее.
Вдруг хозяин потребовал внимания и, откупоривая  засмоленную бутылку, громко
произнес  по-русски:  "За   здоровье  моей  доброй   Луизы!"  Полушампанское
запенилось. Хозяин нежно поцаловал свежее лицо сорокалетней своей подруги, и
гости  шумно  выпили  здоровье  доброй Луизы. "За  здоровье любезных  гостей
моих!" провозгласил хозяин, откупоривая вторую бутылку - и гости благодарили
его, осушая вновь свои рюмки. Тут начали здоровья следовать одно за  другим:
пили здоровье каждого  гостя особливо, пили здоровье  Москвы и  целой дюжины
германских  городков,   пили  здоровье  всех  цехов   вообще  и   каждого  в
особенности, пили здоровье мастеров и подмастерьев. Адриян пил с усердием, и
до  того развеселился, что сам предложил какой-то шутливый тост. Вдруг  один
из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: "За здоровье тех, на
которых  мы  работаем,  unserer  Rundleute!" Предложение, как  и  все,  было
принято  радостно  и единодушно.  Гости начали друг другу кланяться, портной
сапожнику, сапожник портному, булочник им обоим, все булочнику и так  далее.
Юрко,  посреди  сих взаимных  поклонов, закричал, обратясь к  своему соседу:
"Что же? пей, батюшка,  за  здоровье  своих мертвецов".  Все  захохотали, но
гробовщик почел себя  обиженным и нахмурился. Никто того  не  заметил, гости
продолжали пить, и уже благовестили к вечерне, когда встали изо стола.
     Гости разошлись поздно, и по большей части навеселе. Толстый булочник и
переплетчик, коего лицо казалось в красненьком сафьянном переплете, под-руки
отвели  Юрку  в его  бутку, наблюдая в сем  случае  русскую  пословицу: долг
платежом красен. Гробовщик пришел домой пьян и  сердит. "Что  ж это, в самом
деле",  рассуждал  он  вслух,  "чем  ремесло  мое  нечестнее  прочих?  разве
гробовщик  брат   палачу?  чему  смеются  басурмане?  разве  гробовщик  гаэр
святочный? Хотелось было мне позвать их на новоселье,  задать  им пир горой:
ин  не  бывать же тому!  А  созову  я  тех,  на  которых работаю:  мертвецов
православных". - "Что ты,  батюшка?" сказала работница, которая  в это время
разувала  его;  "что ты  это  городишь?  Перекрестись!  Созывать  мертвых на
новоселие!  Экая  страсть!"  - "Ей-богу, созову",  продолжал  Адриян, "и  на
завтрашний же день. Милости просим, мои благодетели, завтра  вечером у  меня
попировать; угощу,  чем бог послал". С этим словом  гробовщик отправился  на
кровать и вскоре захрапел.
     На  дворе  еще было  темно,  как  Адрияна  разбудили.  Купчиха  Трюхина
скончалась в эту самую ночь, и нарочный от ее приказчика прискакал к Адрияну
верхом с этим известием. Гробовщик дал ему  за то гривенник на водку, оделся
на-скоро, взял извозчика и поехал на Разгуляй.  У ворот покойницы уже стояла
полиция, и  расхаживали  купцы,  как вороны, почуя мертвое  тело.  Покойница
лежала на столе, желтая как воск, но еще не обезображенная тлением. Около ее
теснились родственники,  соседи и  домашние. Все  окны  были  открыты; свечи
горели;  священники  читали  молитвы. Адриян подошел к племяннику  Трюхиной,
молодому купчику в  модном сертуке, объявляя ему, что гроб, свечи,  покров и
другие  похоронные  принадлежности  тотчас  будут  ему  доставлены  во  всей
исправности.  Наследник благодарил его  рассеянно, сказав, что о  цене он не
торгуется,  а  во всем  полагается на его совесть. Гробовщик, по обыкновению
своему, побожился, что лишнего не возьмет; значительным взглядом обменялся с
приказчиком, и поехал хлопотать. Целый день разъезжал с Разгуляя к Никитским
воротам к  обратно;  к  вечеру всь  сладил, и пошел домой  пешком,  отпустив
своего  извозчика.   Ночь  была  лунная.  Гробовщик  благополучно  дошел  до
Никитских  ворот.  У  Вознесения окликал  его знакомец  наш  Юрко  и,  узнав
гробовщика,  пожелал ему доброй ночи. Было поздно.  Гробовщик подходил уже к
своему дому, как вдруг  показалось ему,  что кто-то  подошел к  его воротам,
отворил калитку,  и  в нее скрылся.  "Что бы это значило?"  подумал  Адриян.
"Кому  опять  до меня  нужда? Уж  не вор ли ко  мне  забрался? Не  ходят  ли
любовники  к моим дурам? Чего доброго!" И  гробовщик думал  уже  кликнуть на
помощь приятеля своего Юрку. В эту минуту кто-то еще приближился к калитке и
собирался  войти,  но увидя бегущего хозяина, остановился и снял треугольную
шляпу.  Адрияну  лицо  его показалось  знакомо,  но  второпях  не  успел  он
порядочно его разглядеть. "Вы пожаловали ко мне", сказал запыхавшись Адриян:
"  войдите же,  сделайте милость".  - "Не церемонься,  батюшка", отвечал тот
глухо: "ступай себе вперед; указывай гостям дорогу!" Адрияну и  некогда было
церемониться.  Калитка была  отперта, он пошел  на лестницу,  и тот  за ним.
Адрияну  показалось,  что по комнатам его ходят люди. "Что за  дьявольщина!"
подумал он, и  спешил войти.... тут ноги его подкосились. Комната полна была
мертвецами. Луна  сквозь окна освещала  их желтые и  синие лица, ввалившиеся
рты, мутные,  полузакрытые глаза  и  высунувшиеся носы....  Адриян с  ужасом
узнал в них людей, погребенных его  стараниями,  и  в  госте,  с ним  вместе
вошедшем, бригадира, похороненного  во время проливного дождя. Все они, дамы
и  мужчины,  окружили гробовщика  с поклонами и приветствиями,  кроме одного
бедняка, недавно даром  похороненного,  который,  совестясь и стыдясь своего
рубища,  не  приближался, и стоял  смиренно в углу. Прочие  все  одеты  были
благопристойно: покойницы в чепцах и  лентах, мертвецы чиновные в  мундирах,
но   с  бородами  небритыми,  купцы  в  праздничных  кафтанах.  "Видишь  ли,
Прохоров", сказал бригадир от имени всей честной компании; "все мы поднялись
на твое приглашение; остались дома только те, которым уже не в мочь, которые
совсем развалились, да у кого остались одни кости без кожи, но и тут один не
утерпел  -  так хотелось  ему побывать у тебя...."  В  эту минуту  маленькой
скелет продрался  сквозь  толпу  и приближился к  Адрияну. Череп его ласково
улыбался  гробовщику.  Клочки  светлозеленого  и  красного  сукна  и  ветхой
холстины кой-где висели на нем,  как на шесте, а кости ног  бились в больших
ботфортах,  как  пестики в  ступах. "Ты  не узнал  меня,  Прохоров",  сказал
скелет. "Помнишь  ли отставного сержанта  гвардии Петра Петровича Курилкина,
того  самого, которому, в  1799 году, ты  продал первый свой  гроб -  и  еще
сосновый за дубовый?" С сим словом мертвец простер ему костяные объятия - но
Адриян,  собравшись  с  силами,  закричал  и  оттолкнул  его.  Петр Петрович
пошатнулся,  упал   и  весь  рассыпался.  Между  мертвецами  поднялся  ропот
негодования; все вступились  за честь  своего товарища, пристали к Адрияну с
бранью   и  угрозами,  и   бедный  хозяин,  оглушенный  их  криком  и  почти
задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта
гвардии и лишился чувств.
     Солнце давно уже освещало постелю, на которой лежал гробовщик.  Наконец
открыл  он  глаза и  увидел  перед собою работницу,  раздувающую  самовар. С
ужасом вспомнил  Адриян  все вчерашние  происшедствия.  Трюхина,  бригадир и
сержант Курилкин смутно представились его воображению. Он молча ожидал, чтоб
работница   начала  с  ним  разговор,   и  объявила  о  последствиях  ночных
приключений.
     "Как ты заспался, батюшка, Адриян Прохорович", сказала Аксинья, подавая
ему  халат. "К тебе  заходил сосед портной,  и  здешний буточник  забегал  с
объявлением,  что сегодня частный именинник, да ты изволил почивать, и мы не
хотели тебя разбудить".
     - "А приходили ко мне от покойницы Трюхиной?"
     "Покойницы? Да разве она умерла?"
     - "Эка дура! Да не ты ли пособляла мне вчера улаживать ее похороны?"
     "Что ты, батюшка? не с ума ли спятил, али хмель  вчерашний еще у тя  не
прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца - воротился
пьян,  завалился в постелю,  да  и  спал  до  сего  часа, как  уж  к  обедне
отблаговестили".
     - "Ой ли!", сказал обрадованный гробовщик.
     "Вестимо так", - отвечала работница.
     - "Ну, коли так, давай скорее чаю, да позови дочерей".



    СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ



                        Коллежский регистратор,
                        Почтовой станции диктатор
                                        Князь Вяземский.

     Кто не проклинал  станционных  смотрителей,  кто с ними не  бранивался?
Кто, в минуту  гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать  в оную
свою бесполезную  жалобу  на  притеснение, грубость  и неисправность? Кто не
почитает их извергами человеческого  рода, равными покойным подъячим или, по
крайней  мере, муромским разбойникам? Будем  однако справедливы, постараемся
войти  в  их  положение,  и   может  быть,  станем   судить  о  них  гораздо
снисходительнее.   Что   такое   станционный   смотритель?   Сущий   мученик
четырнадцатого класса, огражденный  своим чином  токмо  от побоев,  и  то не
всегда  (ссылаюсь  на  совесть  моих  читателей).   Какова  должность   сего
диктатора,  как  называет  его  шутливо  князь  Вяземский? Не  настоящая  ли
каторга?  Покою ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную во время  скучной
езды,  путешественник  вымещает  на  смотрителе.  Погода  несносная,  дорога
скверная, ямщик  упрямый,  лошади не  везут - а виноват смотритель. Входя  в
бедное его жилище,  проезжающий смотрит на него,  как на врага; хорошо, если
удастся  ему скоро избавиться от  непрошенного  гостя; но  если не  случится
лошадей?.. боже! какие ругательства, какие угрозы  посыплются на его голову!
В дождь и слякоть принужден он  бегать по дворам; в бурю, в крещенский мороз
уходит  он  в сени,  чтоб только  на  минуту  отдохнуть  от крика  и толчков
раздраженного постояльца. Приезжает генерал; дрожащий  смотритель отдает ему
две последние тройки, в  том  числе курьерскую.  Генерал едет, не сказав ему
спасибо. Чрез пять минут - колокольчик!... и фельд-егерь бросает ему на стол
свою подорожную!..  Вникнем  во  все это  хорошенько, и вместо  негодования,
сердце наше исполнится искренним состраданием. Еще несколько слов: в течении
двадцати  лет  сряду,  изъездил  я  Россию по  всем направлениям; почти  все
почтовые  тракты  мне известны;  несколько  поколений ямщиков  мне  знакомы;
редкого  смотрителя не знаю я  в  лицо, с  редким не имел я дела; любопытный
запас  путевых моих наблюдений надеюсь  издать  в непродолжительном времени;
покаместь скажу только,  что сословие станционных  смотрителей  представлено
общему мнению  в самом ложном виде. Сии столь оклеветанные смотрители вообще
суть люди  мирные,  от природы услужливые, склонные к общежитию,  скромные в
притязаниях на  почести и не слишком  сребролюбивые. Из их разговоров (коими
некстати   пренебрегают   господа   проезжающие)  можно   почерпнуть   много
любопытного  и  поучительного.  Что  касается  до  меня,  то,  признаюсь,  я
предпочитаю их беседу  речам какого-нибудь чиновника 6-го класса, следующего
по казенной надобности.
     Легко можно догадаться, что есть у меня приятели из почтенного сословия
смотрителей.  В   самом   деле,  память  одного  из  них   мне   драгоценна.
Обстоятельства  некогда  сблизили  нас,   и  об  нем-то   намерен  я  теперь
побеседовать с любезными читателями.
     В  1816  году,  в  мае  месяце,  случилось мне проезжать  через ***скую
губернию, по тракту, ныне уничтоженному. Находился я  в мелком чине, ехал на
перекладных, и платил прогоны за две  лошади. В следствие сего смотрители со
мною не  церемонились,  и  часто  бирал  я  с бою то, что, во  мнении  моем,
следовало мне по праву. Будучи молод и  вспыльчив, я негодовал на низость  и
малодушие  смотрителя, когда сей последний отдавал приготовленную мне тройку
под  коляску чиновного барина. Столь же долго не мог я привыкнуть и  к тому,
чтоб разборчивый холоп  обносил меня блюдом на губернаторском обеде. Ныне то
и другое кажется мне в порядке вещей. В самом деле, что было бы с нами, если
бы вместо  общеудобного правила:  чин чина  почитай, ввелось  в употребление
другое, на пример: ум ума почитай? Какие  возникли бы споры!  и слуги с кого
бы начинали кушанье подавать? Но обращаюсь к моей повести.
     День  был жаркий. В трех верстах от станции  *** стало  накрапывать,  и
через минуту  проливной дождь вымочил меня до последней нитки. По приезде на
станцию, первая забота была поскорее переодеться, вторая спросить  себе чаю.
"Эй Дуня!" закричал смотритель, "поставь самовар, да сходи за сливками". При
сих словах вышла из-за перегородки  девочка  лет четырнадцати, и  побежала в
сени.  Красота ее  меня поразила. "Это твоя дочка?" спросил  я смотрителя. -
"Дочка-с" отвечал он с видом довольного самолюбия; "да такая разумная, такая
проворная,  вся  в  покойницу  мать".   Тут  он  принялся  переписывать  мою
подорожную, а я занялся рассмотрением картинок, украшавших его смиренную, но
опрятную обитель. Они изображали историю  блудного сына: в первой  почтенный
старик  в колпаке и  шлафорке отпускает беспокойного юношу, который поспешно
принимает  его благословение  и  мешок  с деньгами. В другой  яркими чертами
изображено  развратное  поведение молодого человека:  он  сидит  за  столом,
окруженный ложными друзьями и  бесстыдными  женщинами.  Далее, промотавшийся
юноша,  в  рубище и в  треугольной  шляпе, пасет свиней  и разделяет с  ними
трапезу;  в  его  лице  изображены  глубокая  печаль  и  раскаяние.  Наконец
представлено  возвращение его  к  отцу;  добрый старик в том  же  колпаке  и
шлафорке  выбегает  к  нему  на  встречу:  блудный  сын стоит на коленах;  в
перспективе повар убивает упитанного тельца, и старший брат вопрошает слуг о
причине таковой радости. Под каждой  картинкой  прочел я приличные  немецкие
стихи. Всь это  до ныне  сохранилось  в моей  памяти,  также как и  горшки с
бальзамином и  кровать  с пестрой  занавескою, и  прочие предметы, меня в то
время окружавшие. Вижу, как теперь, самого хозяина, человека лет пятидесяти,
свежего  и  бодрого,  и  его длинный  зеленый  сертук  с  тремя  медалями на
полинялых лентах.
     Не успел я расплатиться со старым моим ямщиком, как Дуня возвратилась с
самоваром.  Маленькая  кокетка  со  второго  взгляда  заметила  впечатление,
произведенное ею на  меня; она потупила большие голубые  глаза; я стал с нею
разговаривать, она отвечала  мне безо  всякой робости, как девушка, видевшая
свет. Я предложил отцу ее  стакан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втроем
начали беседовать, как будто век были знакомы.
     Лошади  были  давно  готовы,  а  мне   всь  не  хотелось  расстаться  с
смотрителем и  его дочкой.  Наконец я с  ними простился;  отец  пожелал  мне
доброго пути, а дочь проводила  до телеги. В сенях я  остановился и просил у
ней  позволения  ее поцаловать; Дуня согласилась... Много  могу  я насчитать
поцалуев, с тех пор, как этим занимаюсь, но  ни один не оставил во мне столь
долгого, столь приятного воспоминания.
     Прошло несколько лет, и обстоятельства привели меня на тот самый тракт,
в те  самые  места. Я вспомнил  дочь  старого смотрителя  и  обрадовался при
мысли, что увижу ее снова. Но, подумал я, старый смотритель, может быть, уже
сменен; вероятно Дуня уже  замужем.  Мысль о смерти  того или  другого также
мелькнула   в  уме  моем,  и  я  приближался  к  станции  ***  с   печальным
предчувствием.
     Лошади  стали у  почтового  домика.  Вошед в комнату,  я  тотчас  узнал
картинки,  изображающие историю блудного  сына;  стол  и  кровать стояли  на
прежних местах;  но  на окнах  уже не было цветов, и всь  кругом  показывало
ветхость и небрежение. Смотритель спал под тулупом; мой приезд разбудил его;
он  привстал... Это был  точно  Самсон  Вырин; но как он постарел! Покаместь
собирался он переписать мою подорожную, я смотрел на его седину, на глубокие
морщины  давно небритого  лица, на сгорбленную спину - и  не мог надивиться,
как три или четыре  года могли превратить бодрого мужчину в хилого  старика.
"Узнал ли ты  меня?" спросил я  его; "мы с тобою старые знакомые". -  "Может
статься", отвечал он  угрюмо;  "здесь дорога большая;  много проезжих у меня
перебывало". - "Здорова ли твоя  Дуня?"  продолжал я. Старик  нахмурился. "А
бог ее  знает",  отвечал он. -  "Так  видно она замужем?"  сказал  я. Старик
притворился, будто бы не слыхал моего  вопроса, и  продолжал пошептом читать
мою  подорожную.  Я   прекратил  свои  вопросы  и  велел  поставить  чайник.
Любопытство начинало  меня беспокоить, и я надеялся, что пунш  разрешит язык
моего старого знакомца.
     Я не ошибся: старик  не  отказался от предлагаемого стакана. Я заметил,
что ром прояснил его  угрюмость. На втором стакане сделался он  разговорчив;
вспомнил или показал вид, будто бы вспомнил меня, и я узнал от него повесть,
которая в то время сильно меня заняла и тронула.
     "Так вы  знали мою  Дуню?" начал  он. "Кто  же и не знал ее? Ах,  Дуня,
Дуня! Что за девка то была! Бывало,  кто ни проедет, всякий  похвалит, никто
не осудит.  Барыни дарили ее,  та платочком,  та сережками. Господа проезжие
нарочно  останавливались, будто бы пообедать, аль отужинать, а в самом  деле
только, чтоб на нее  подолее поглядеть. Бывало барин,  какой  бы сердитый ни
был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает. Поверите ль, сударь:
курьеры, фельд-егеря с нею по  получасу заговаривались. Ею дом держался: что
прибрать,  что  приготовить,  за  всем успевала. А  я-то,  старый  дурак, не
нагляжусь, бывало, не нарадуюсь; уж я ли  не любил моей Дуни, я ль не лелеял
моего дитяти; уж ей ли не  было житье?  Да нет, от беды  не  отбожишься; что
суждено, тому не миновать". Тут он стал подробно рассказывать мне свое горе.
-  Три  года  тому   назад,  однажды,  в   зимний  вечер,  когда  смотритель
разлиневывал новую  книгу,  а  дочь  его  за перегородкой  шила себе платье,
тройка подъехала, и проезжий в черкесской шапке, в военной шинеле, окутанный
шалью, вошел в комнату, етребуя лошадей. Лошади все  были в разгоне. При сем
известии путешественник возвысил было голос и нагайку;  но Дуня, привыкшая к
таковым сценам,  выбежала из-за перегородки и ласково обратилась к проезжему
с вопросом:  не  угодно  ли будет ему  чего-нибудь покушать?  Появление Дуни
произвело обыкновенное свое действие.  Гнев  проезжего прошел; он согласился
ждать лошадей и заказал себе ужин. Сняв мокрую, косматую шапку, отпутав шаль
и  сдернув  шинель,  проезжий явился  молодым, стройным  гусаром  с  черными
усиками. Он  расположился у смотрителя, начал весело разговаривать с ним и с
его дочерью. Подали ужинать. Между тем лошади пришли, и смотритель приказал,
чтоб тотчас, не  кормя,  запрягали их  в  кибитку проезжего;  но возвратясь,
нашел он молодого человека почти без памяти лежащего на лавке: ему сделалось
дурно,  голова разболелась, не  возможно было ехать... Как быть!  смотритель
уступил ему свою кровать, и положено было,  если больному не будет легче, на
другой день утром послать в С*** за лекарем.
     На другой день гусару стало хуже. Человек его поехал верхом в город  за
лекарем.  Дуня  обвязала  ему голову платком, намоченным  уксусом, и  села с
своим шитьем у  его кровати. Больной при смотрителе охал и не  говорил почти
ни слова,  однако ж выпил две чашки кофе, и охая  заказал себе обед. Дуня от
него не отходила. Он поминутно просил пить, и Дуня подносила ему  кружку  ею
заготовленного лимонада.  Больной  обмакивал  губы, и всякий  раз, возвращая
кружку,  в знак благодарности слабою своей рукою  пожимал  Дунюшкину руку. К
обеду приехал лекарь. Он пощупал пульс больного, поговорил с ним по-немецки,
и по-русски объявил, что ему нужно одно спокойствие, и что дни через два ему
можно будет отправиться в дорогу. Гусар  вручил ему двадцать пять  рублей за
визит,  пригласил его  отобедать;  лекарь  согласился;  оба  ели  с  большим
аппетитом, выпили бутылку вина и расстались очень довольны друг другом.
     Прошел еще день, и гусар совсем  оправился.  Он был  чрезвычайно весел,
без  умолку  шутил   то  с  Дунею,  то  с  смотрителем;  насвистывал  песни,
разговаривал с  проезжими, вписывал  их подорожные в почтовую книгу,  и  так
полюбился доброму  смотрителю, что на третье утро жаль было ему расстаться с
любезным своим постояльцем.  День был воскресный; Дуня собиралась к  обедни.
Гусару  подали кибитку.  Он  простился с смотрителем, щедро  наградив его за
постой и угощение;  простился  и с  Дунею  и  вызвался довезти ее до церкви,
которая находилась  на краю деревни. Дуня стояла в недоумении... "Чего же ты
боишься?"  сказал  ей отец;  "ведь его высокоблагородие  не  волк и тебя  не
съест:  прокатись-ка до  церкви". Дуня села  в  кибитку подле гусара,  слуга
вскочил на облучок, ямщик свистнул и лошади поскакали.
     Бедный смотритель не понимал,  каким образом мог он сам позволить своей
Дуне ехать вместе с гусаром, как нашло на него ослепление, и  что тогда было
с его  разумом. Не прошло и получаса, как  сердце его  начало  ныть, ныть, и
беспокойство овладело им до такой  степени, что он не утерпел, и пошел сам к
обедни.  Подходя к церкви, увидел  он, что народ уже расходился, но  Дуни не
было ни в  ограде, ни на  паперти. Он поспешно  вошел  в  церковь; священник
выходил из  алтаря; дьячок гасил свечи, две старушки молились еще в углу; но
Дуни в церкве не было.  Бедный отец на силу решился спросить у  дьячка, была
ли  она у  обедни. Дьячок отвечал, что не бывала. Смотритель пошел домой  ни
жив, ни мертв.  Одна оставалась ему  надежда: Дуня по ветрености молодых лет
вздумала, может быть, прокатиться до следующей станции, где жила ее крестная
мать. В  мучительном  волнении ожидал  он возвращения тройки,  на которой он
отпустил ее.  Ямщик  не  возвращался. Наконец к вечеру  приехал  он  один  и
хмелен, с убийственным  известием: "Дуня с  той станции  отправилась далее с
гусаром".
     Старик не снес своего несчастья; он тут же слег в ту самую постель, где
накануне   лежал   молодой  обманщик.   Теперь  смотритель,   соображая  все
обстоятельства,  догадывался,  что  болезнь была притворная.  Бедняк занемог
сильной  горячкою; его  свезли  в С***  и на его  место определили на  время
другого.  Тот же лекарь,  который  приезжал к гусару, лечил и его. Он уверил
смотрителя,  что  молодой  человек  был  совсем  здоров,  и  что  тогда  еще
догадывался  он о  его злобном намерении, но  молчал, опасаясь  его нагайки.
Правду ли говорил немец,  или только желал похвастаться  дальновидностию, но
он  ни  мало тем  не  утешил  бедного больного. Едва  оправясь  от  болезни,
смотритель  выпросил у С*** почтмейстера отпуск на  два месяца, и не  сказав
никому  ни слова о своем намерении,  пешком отправился  за своею дочерью. Из
подорожной  знал он,  что ротмистр  Минский ехал из  Смоленска в  Петербург.
Ямщик,  который  вез  его,  сказывал,  что  всю дорогу Дуня  плакала,  хотя,
казалось, ехала по своей  охоте. "Авось" думал смотритель, "еприведу я домой
заблудшую овечку мою".  С этой мыслию  прибыл он  в Петербург, остановился в
Измайловском   полку,  в  доме  отставного   унтер-офицера,  своего  старого
сослуживца, и  начал  свои  поиски. Вскоре  узнал он, что ротмистр Минский в
Петербурге и живет в демутовом трактире. Смотритель решился к нему явиться.
     Рано  утром  пришел   он   в  его  переднюю,  и  просил   доложить  его
высокоблагородию, что  старый солдат просит  с ним увидеться. Военный лакей,
чистя сапог на колодке объявил, что барин почивает, и что прежде одиннадцати
часов  не  принимает никого. Смотритель ушел  и  возвратился  в  назначенное
время. Минский вышел сам к нему в халате, в красной скуфье. "Что, брат, тебе
надобно?" спросил  он его.  Сердце  старика  закипело, сльзы навернулись  на
глазах, и  он  дрожащим  голосом произнес  только: "Ваше высокоблагородие!..
сделайте  такую  божескую  милость!.."  Минский  взглянул  на  него  быстро,
вспыхнул,  взял его  за руку, повел  в кабинет и запер за собою дверь. "Ваше
высокоблагородие!" продолжал старик, "что с возу упало,  то пропало; отдайте
мне, по крайней мере, бедную мою Дуню.  Ведь вы натешились ею; не погубите ж
ее по напрасну". - "Что сделано, того не воротишь", сказал молодой человек в
крайнем  замешательстве;  "евиноват  перед  тобою,  и  рад  просить  у  тебя
прощения; но не думай, чтоб  я Дуню  мог  покинуть: она будет счастлива, даю
тебе честное слово. Зачем тебе ее?  Она меня любит; она отвыкла  от прежнего
своего  состояния. Ни ты,  ни  она  -  вы не забудете того,  что случилось".
Потом, сунув  ему что-то за  рукав, он отворил дверь,  и смотритель, сам  не
помня как, очутился на улице.
     Долго  стоял он неподвижно, наконец  увидел  за обшлагом  своего рукава
сверток  бумаг; он  вынул  их и  развернул несколько  пяти  и десятирублевых
смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его, слезы негодования!
Он сжал бумажки  в комок,  бросил их на земь, притоптал каблуком, и пошел...
Отошед  несколько  шагов,  он  остановился,  подумал...  и  воротился...  но
ассигнаций уже не было. Хорошо одетый молодой человек, увидя его, подбежал к
извозчику,  сел  поспешно  и  закричал:  "пошел!.."  Смотритель  за  ним  не
погнался. Он решился отправиться домой на свою станцию, но прежде хотел хоть
раз еще  увидеть бедную свою Дуню. Для  сего, дни через два,  воротился он к
Минскому; но военный лакей сказал ему сурово, что барин никого не принимает,
грудью вытеснил  его из  передней, и хлопнул  двери  ему под нос. Смотритель
постоял, постоял - да и пошел.
     В этот самый день, вечером, шел он по Литейной, отслужив молебен у Всех
Скорбящих. Вдруг промчались перед ним  щегольские дрожки, и смотритель узнал
Минского. Дрожки остановились перед трехэтажным домом, у  самого подъезда, и
гусар вбежал на крыльцо. Счастливая мысль мелькнула в голове  смотрителя. Он
воротился, и  поровнявшись  с кучером: "Чья, брат, лошадь?" спросил он,  "не
Минского  ли?"  - "Точно так", отвечал кучер,  "а что тебе?" -  "Да вот что:
барин твой приказал мне отнести к  его  Дуне записочку, а я и  позабудь, где
Дуня-то его  живет". - "Да вот здесь, во втором этаже.  Опоздал ты, брат,  с
твоей запиской; теперь уж он сам у нее". - "Нужды нет",  возразил смотритель
с  неизъяснимым  движением  сердца, "спасибо, что  надоумил,  а я свое  дело
сделаю". И с этим словом пошел он по лестнице.
     Двери  были заперты; он позвонил, прошло несколько  секунд; в тягостном
для  него  ожидании.  Ключ  загремел,  ему  отворили.  "Здесь  стоит Авдотья
Самсоновна?" спросил он. "Здесь" отвечала молодая служанка; "за чем  тебе ее
надобно?"  Смотритель,  не  отвечая,  вошел  в залу.  "Не  льзя,  не  льзя!"
закричала вслед ему  служанка: "у  Авдотьи Самсоновны гости". Но смотритель,
не  слушая шел далее. Две первые комнаты были темны, в третьей был огонь. Он
подошел  к растворенной  двери и  остановился. В комнате  прекрасно-убранной
Минский сидел в задумчивости.  Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на
ручке его кресел, как  наездница на своем английском седле. Она с  нежностью
смотрела на Минского, наматывая черные  его кудри на свои сверкающие пальцы.
Бедный смотритель! Никогда дочь его не казалась ему  столь прекрасною; он по
неволе  ею  любовался. "Кто там?"  спросила она,  не подымая головы.  Он всь
молчал. Не получая ответа, Дуня подняла голову... и с криком упала на ковер.
Испуганный  Минский кинулся  ее подымать,  и вдруг увидя  в  дверях  старого
смотрителя,  оставил Дуню,  и  подошел  к нему, дрожа от  гнева. "Чего  тебе
надобно?" сказал он ему, стиснув  зубы; "что ты за мною всюду крадешься, как
разбойник?  или  хочешь меня зарезать? Пошел  вон!" и  сильной рукою схватив
старика за ворот, вытолкнул его на лестницу.
     Старик  пришел  к   себе  на  квартиру.  Приятель  его   советовал  ему
жаловаться; но смотритель подумал, махнул рукой и решился отступиться. Через
два  дни  отправился  он  из Петербурга обратно на  свою  станцию,  и  опять
принялся за свою должность. "Вот уже третий год, заключил он, как живу я без
Дуни, и  как  об ней нет ни слуху, ни духу. Жива ли, нет  ли, бог ее ведает.
Всяко случается. Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там
подержал,  да и бросил. Много их в  Петербурге, молоденьких дур,  сегодня  в
атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою.
Как подумаешь порою, что  и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле
согрешишь, да пожелаешь ей могилы..."
     Таков   был   рассказ  приятеля  моего,  старого  смотрителя,   рассказ
неоднократно  прерываемый слезами, которые  живописно отирал он своею полою,
как усердный Терентьич в  прекрасной  балладе  Дмитриева.  Слезы сии отчасти
возбуждаемы были пуншем, коего вытянул он пять стаканов в продолжении своего
повествования;  но как  бы то ни было,  они сильно тронули мое сердце. С ним
расставшись, долго  не мог я забыть старого  смотрителя,  долго  думал  я  о
бедной Дуне...
     Недавно еще, проезжая через местечко ***, вспомнил я о моем приятеле; я
узнал, что станция, над которой он начальствовал,  уже уничтожена. На вопрос
мой: "Жив ли старый  смотритель?" никто не мог дать мне  удовлетворительного
ответа. Я решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей и пустился
в село Н.
     Это случилось осенью. Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул
с пожатых полей,  унося красные  и  желтые листья  со  встречных деревьев. Я
приехал в  село при закате солнца  и остановился у почтового домика.  В сени
(где некогда  поцаловала меня бедная Дуня) вышла толстая баба и  на  вопросы
мои  отвечала, что  старый смотритель  с  год  как помер,  что  в  доме  его
поселился пивовар, а что она жена пивоварова. Мне стало жаль моей  напрасной
поездки и семи  рублей, издержанных  даром. "От  чего ж он умер?" спросил  я
пивоварову   жену.  -  "Спился,  батюшка",   отвечала  она.  -  "А  где  его
похоронили?"  -  "За околицей, подле  покойной  хозяйки  его". - "Не льзя ли
довести меня  до  его могилы?" - "Почему же нельзя. Эй, Ванька! полно тебе с
кошкою возиться. Проводи-ка  барина на  кладбище,  да укажи ему смотрителеву
могилу".
     При сих  словах,  оборванный мальчик, рыжий и кривой, выбежал  ко мне и
тотчас повел меня за околицу.
     "Знал ты покойника?" спросил я его дорогой.
     "Как не  знать! Он выучил меня  дудочки вырезывать. Бывало (царство ему
небесное!) идет из кабака, а мы-то  за ним: "Дедушка, дедушка! орешков!" - а
он нас орешками и наделяет.
     Всь бывало с нами возится".
     "А проезжие вспоминают ли его?"
     "Да ноне  мало  проезжих;  разве  заседатель завернет, да  тому  не  до
мертвых. Вот летом проезжала барыня, так та спрашивала о старом смотрителе и
ходила к нему на могилу".
     "Какая барыня" спросил я с любопытством.
     "Прекрасная  барыня"  отвечал  мальчишка; "ехала  она в карете  в шесть
лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською;  и
как  ей  сказали, что  старый смотритель умер, так  она заплакала и  сказала
детям: "Сидите смирно, а я схожу на кладбище". А я было вызвался довести ее.
А барыня  сказала: "Я сама дорогу знаю". И дала  мне пятак  серебром - такая
добрая барыня!.."
     Мы  пришли  на  кладбище,  голое место,  ничем не огражденное, усеянное
деревянными крестами, не осененными ни  единым деревцем.  Отроду не  видал я
такого печального  кладбища.  "Вот могила старого  смотрителя", сказал  мне.
мальчик, вспрыгнув на груду песку,  в которую врыт был черный крест с медным
образом.
     "И барыня приходила сюда?" спросил я.
     "Приходила",  отвечал Ванька; "я смотрел на нее издали. Она легла здесь
и лежала долго. А там барыня пошла в село и призвала попа,  дала ему денег и
поехала, а мне дала пятак серебром - славная барыня!"
     И я  дал  мальчишке  пятачок,  и не жалел уже ни  о поездке,  ни о семи
рублях, мною истраченных.



    БАРЫШНЯ-КРЕСТЬЯНКА



                        Во всех ты, Душенька, нарядах хороша.
                                          Богданович.

     В  одной из отдаленных наших губерний находилось имение Ивана Петровича
Берестова. В молодости своей  служил он в гвардии, вышел в отставку в начале
1797 года,  уехал  в свою деревню и с  тех пор он  оттуда не выезжал. Он был
женат  на  бедной  дворянке,  которая умерла в родах,  в то  время,  как  он
находился  в отъезжем поле. Хозяйственные упражнения скоро его  утешили.  Он
выстроил дом по собственному плану, завел  у себя  суконную фабрику, устроил
доходы и стал почитать себя умнейшим человеком во  всем околодке, в чем и не
прекословили  ему соседи, приезжавшие к нему гостить с своими  семействами и
собаками. В будни ходил он в  плисовой  куртке, по праздникам надевал сертук
из сукна домашней работы; сам записывал расход, и  ничего  не  читал,  кроме
Сенатских Ведомостей. Вообще его любили, хотя и  почитали гордым. Не ладил с
ним  один  Григорий  Иванович  Муромский,  ближайший  его  сосед.  Этот  был
настоящий русский барин. Промотав в Москве большую часть имения своего, и на
ту  пору   овдовев,  уехал  он  в  последнюю  свою  деревню,  где  продолжал
проказничать, но  уже в  новом роде.  Развел  он английский  сад, на который
тратил  почти  все  остальные доходы.  Конюхи  его  были  одеты  английскими
жокеями.  У дочери его  была мадам англичанка. Поля  свои обработывал  он по
английской методе:

     Но на чужой манер хлеб русский не родится, и не  смотря на значительное
уменьшение расходов, доходы  Григорья  Ивановича  не прибавлялись;  он  и  в
деревне находил  способ  входить  в  новые  долги;  со  всем  тем  почитался
человеком  не глупым,  ибо  первый из  помещиков  своей  губернии  догадался
заложить  имение  в  Опекунской   Совет:  оборот,  казавшийся  в   то  время
чрезвычайно сложным  и  смелым. Из людей, осуждавших его, Берестов отзывался
строже  всех.  Ненависть  к   нововведениям  была  отличительная  черта  его
характера.  Он  не  мог  равнодушно говорить об англомании  своего соседа, и
поминутно находил случай его  критиковать. Показывал ли гостю свои владения,
в ответ  на похвалы  его хозяйственным распоряжениям:  "Да-с!"  говорил он с
лукавой усмешкою; "у меня не то,  что у соседа Григорья  Ивановича. Куда нам
по-английски разоряться!  Были бы мы  по-русски хоть сыты".  Сии  и подобные
шутки,  по  усердию соседей, доводимы  были до сведения Григорья Ивановича с
дополнением и объяснениями. Англоман  выносил критику столь  же нетерпеливо,
как  и  наши  журналисты.  Он  бесился  и  прозвал  своего   зоила  медведем
провинциялом.
     Таковы были  сношения  между сими двумя владельцами, как сын  Берестова
приехал  к  нему в деревню. Он был воспитан в *** университете и намеревался
вступить в  военную службу, но отец на  то  не соглашался. К статской службе
молодой человек  чувствовал себя совершенно неспособным.  Они друг  другу не
уступали, и  молодой Алексей стал  жить покаместь барином,  отпустив  усы на
всякий случай.
     Алексей был, в  самом  деле, молодец.  Право было  бы жаль, если бы его
стройного стана никогда  не стягивал военный  мундир,  и если бы  он, вместо
того,  чтобы  рисоваться  на  коне,  провел  свою молодость  согнувшись  над
канцелярскими бумагами. Смотря,  как он на охоте  скакал  всегда первый,  не
разбирая  дороги, соседи  говорили  согласно, что из него  никогда не  выдет
путного   столоначальника.   Барышни   поглядывали  на  него,   а   иные   и
заглядывались;  но   Алексей  мало  ими  занимался,  а   они  причиной   его
нечувствительности полагали любовную связь.  В  самом  деле, ходил  по рукам
список с адреса одного из его писем:  Акулине Петровне Курочкиной, в Москве,
напротив Алексеевского монастыря, в доме медника Савельева, а вас покорнейше
прошу доставить письмо сие А. Н. Р.
     Те  из моих читателей,  которые  не живали  в деревнях,  не могут  себе
вообразить,  что за  прелесть  эти уездные  барышни! Воспитанные  на  чистом
воздухе, в тени своих садовых яблонь, они  знание света и жизни почерпают из
книжек. Уединение,  свобода и чтение рано в них развивают чувства и страсти,
неизвестные рассеянным нашим красавицам. Для  барышни звон колокольчика есть
уже  приключение,  поездка  в ближний  город  полагается эпохою  в жизни,  и
посещение гостя оставляет  долгое,  иногда  и  вечное воспоминание.  Конечно
всякому   вольно  смеяться  над  некоторыми  их   странностями;   но   шутки
поверхностного наблюдателя не  могут  уничтожить их существенных достоинств,
из  коих главное, особенность характера, самобытность (individualitй) ,  без
чего, по мнению Жан-Поля,  не существует и человеческого величия. В столицах
женщины  получают  может быть,  лучшее  образование;  но навык  света  скоро
сглаживает характер  и делает  души столь  же однообразными, как и  головные
уборы. Сие да  будет  сказано не в  суд, и  не во  осуждение, однако ж  Nota
nostra manet, как пишет один старинный комментатор.
     Легко  вообразить, какое впечатление Алексей  должен был  произвести  в
кругу наших барышен. Он первый перед  ними явился мрачным  и разочарованным,
первый  говорил им об утраченных радостях  и об увядшей своей юности;  сверх
того носил  он  черное кольцо  с изображением  мертвой головы. Всь  это было
чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума.
     Но всех более занята была им дочь англомана моего, Лиза (или Бетси, как
звал ее  обыкновенно Григорий Иванович). Отцы  друг ко другу не ездили,  она
Алексея еще  не видала, между тем, как все  молодые  соседки только об нем и
говорили. Ей было  семнадцать лет. Черные глаза оживляли ее смуглое и  очень
приятное  лицо.  Она  была единственное  и  следственно балованое  дитя.  Ее
резвость и поминутные проказы восхищали отца и приводили в отчаянье ее мадам
мисс Жаксон, сорокалетнюю чопорную девицу, которая  белилась и  сурмила себе
брови, два раза в год перечитывала Памелу, получала за то две тысячи рублей,
и умирала со скуки в этой варварской России.
     За Лизою ходила Настя; она была постарше, но столь же ветрена, как и ее
барышня. Лиза очень любила ее, открывала  ей все  свои  тайны, вместе  с нею
обдумывала  свои затеи;  словом, Настя была в селе  Прилучине лицом  гораздо
более значительным, нежели любая наперсница во французской трагедии.
     "Позвольте  мне сегодня пойти в  гости", сказала  однажды Настя, одевая
барышню.
     "Изволь; а куда?"
     "В Тугилово, к  Берестовым. Поварова  жена у  них  имянинница, и  вчера
приходила звать нас отобедать".
     "Вот!" сказала Лиза "господа в ссоре, а слуги друг друга угащают".
     "А нам  какое дело до господ!" возразила Настя; "к тому же я ваша, а не
папинькина. Вы ведь не  бранились еще с молодым Берестовым; а старики пускай
себе дерутся, коли им это весело".
     "Постарайся,  Настя,   увидеть   Алексея  Берестова,  да  расскажи  мне
хорошенько, каков он собою и что он за человек".
     Настя   обещалась,  а  Лиза   с  нетерпением   ожидала  целый  день  ее
возвращения. Вечером Настя явилась. "Ну, Лизавета Григорьевна", сказала она,
входя в  комнату, "видела  молодого  Берестова: нагляделась довольно;  целый
день были вместе".
     - "Как это? Расскажи, расскажи по порядку".
     "Извольте-с, пошли мы, я, Анисья Егоровна, Ненила, Дунька..."
     - "Хорошо, знаю. Ну потом?"
     "Позвольте-с расскажу всь  по порядку. Вот  пришли  мы к самому  обеду.
Комната полна была  народу.  Были  колбинские,  захарьевские,  приказчица  с
дочерьми, хлупинские..."
     - "Ну! а Берестов?"
     "Погодите-с.  Вот мы сели за стол, приказчица на  первом месте, я подле
нее... а дочери и надулись, да мне наплевать на них..."
     - "Ах Настя, как ты скучна с вечными своими подробностями!"
     "Да как же вы нетерпеливы!  Ну вот вышли  мы изо  стола... а сидели  мы
часа  три  и  обед  был  славный;  пирожное  блан-манже  синее,   красное  и
полосатое...  Вот вышли  мы  изо стола,  и пошли в сад  играть в горелки,  а
молодой барин тут и явился".
     - "Ну что ж? правда ли, что он так хорош собой?"
     "Удивительно хорош, красавец, можно сказать. Стройный, высокий, румянец
во всю щеку..."
     - "Право? А я  так думала, что  у  него лицо бледное.  Что же? Каков он
тебе показался? Печален, задумчив?"
     "Что вы? Да этакого бешеного я и сроду не видывала. Вздумал он с нами в
горелки бегать".
     - "С вами в горелки бегать! Невозможно!"
     "Очень возможно! Да что еще выдумал! Поймает, и ну цаловать!"
     - "Воля твоя, Настя, ты врешь".
     "Воля ваша, не вру. Я насилу от  него отделалась. Целый день с нами так
и провозился".
     - "Да как же, говорят, он влюблен и ни на кого не смотрит?"
     "Не знаю-с, а на меня так уж слишком смотрел да и на Таню, приказчикову
дочь,  тоже;  да и на Пашу  колбинскую, да  грех сказать,  никого не обидел,
такой баловник!"
     - "Это удивительно! А что в доме про него слышно?"
     "Барин,  сказывают, прекрасный:  такой добрый, такой веселый.  Одно  не
хорошо: за  девушками  слишком любит гоняться. Да,  по мне, это еще не беда:
современем остепенится".
     - "Как бы мне хотелось его видеть!" сказала Лиза со вздохом.
     "Да  что же тут мудреного? Тугилово от нас не далеко, всего три версты:
подите гулять в ту сторону,  или  поезжайте верьхом; вы верно встретите его.
Он же всякой день, рано по утру, ходит с ружьем на охоту".
     - "Да нет,  не хорошо. Он может  подумать, что я за ним гоняюсь. К тому
же отцы наши в ссоре, так и мне  всь же не льзя будет с ним познакомиться...
Ах, Настя! Знаешь ли что? Наряжусь я крестьянкою!"
     "И в самом деле; наденьте толстую рубашку, сарафан, да и ступайте смело
в Тугилово; ручаюсь вам, что Берестов уж вас не прозевает".
     - "А  по-здешнему  я говорить  умею прекрасно.  Ах, Настя  милая Настя!
Какая славная выдумка!" И Лиза легла спать с намерением непременно исполнить
веселое свое предположение.
     На другой  же  день приступила она к  исполнению  своего плана, послала
купить на базаре толстого полотна, синей китайки и медных пуговок, с помощью
Насти скроила себе рубашку  и  сарафан, засадила за шитье  всю девичью,  и к
вечеру всь было  готово. Лиза примерила обнову,  и призналась пред зеркалом,
что никогда еще так мила самой себе не казалась. Она повторила свою роль, на
ходу низко  кланялась и несколько  раз  потом  качала  головою,  на  подобие
глиняных  котов,  говорила  на  крестьянском  наречии, смеялась,  закрываясь
рукавом,  и  заслужила  полное  одобрение  Насти.  Одно затрудняло  ее:  она
попробовала  было пройти  по двору босая, но  дерн  колол ее нежные ноги,  а
песок и камушки  показались ей нестерпимы. Настя и тут ей помогла: она сняла
мерку с Лизиной ноги, сбегала  в поле к Трофиму  пастуху и заказала ему пару
лаптей  по той мерке. На другой  день, ни свет ни заря, Лиза уже проснулась.
Весь  дом  еще  спал. Настя  за воротами ожидала пастуха.  Заиграл  рожок  и
деревенское  стадо  потянулось мимо  барского  двора. Трофим,  проходя перед
Настей,  отдал  ей  маленькие  пестрые  лапти  и  получил от нее  полтину  в
награждение. Лиза тихонько  нарядилась крестьянкою, шопотом  дала Насте свои
наставления касательно мисс Жаксон,  вышла на заднее  крыльцо и через огород
побежала в поле.
     Заря  сияла  на  востоке,  и  золотые  ряды облаков,  казалось, ожидали
солнца, как царедворцы  ожидают государя;  ясное  небо,  утренняя  свежесть,
роса, ветерок и пение птичек  наполняли сердце Лизы младенческой веселостию;
боясь  какой-нибудь  знакомой  встречи,  она,  казалось, не  шла,  а летела.
Приближаясь к роще, стоящей на  рубеже отцовского владения, Лиза пошла тише.
Здесь  она должна  была ожидать Алексея. Сердце  ее сильно билось,  само  не
зная, почему;  но боязнь, сопровождающая молодые наши проказы, составляет  и
главную  их  прелесть.  Лиза вошла в сумрак рощи. Глухой, перекатный  шум ее
приветствовал девушку.  Веселость  ее  притихла.  Мало-по-малу предалась она
сладкой мечтательности.  Она думала... но можно ли с точностию определить, о
чем думает семнадцатилетняя  барышня, одна, в роще,  в шестом часу весеннего
утра?  И так  она  шла,  задумавшись, по дороге,  осененной с  обеих  сторон
высокими деревьями, как вдруг прекрасная лягавая собака залаяла на нее. Лиза
испугалась  и закричала. В то же  время раздался голос:  tout  beau, Sbogar,
ici... и молодой охотник показался из-за кустарника. "Небось, милая", сказал
он  Лизе, "собака  моя не кусается". Лиза успела уже оправиться от испугу, и
умела тотчас воспользоваться обстоятельствами. "Да нет, барин", сказала она,
притворяясь полуиспуганной, полузастенчивой,  "боюсь: она, вишь, такая злая;
опять кинется". Алексей (читатель уже узнал его) между тем пристально глядел
на молодую крестьянку. "Я провожу тебя, если  ты боишься", сказал он ей; "ты
мне  позволишь  идти подле  себя?"  -  "А  кто  те  мешает?"  отвечала Лиза;
"вольному  воля,  а  дорога мирская". - "Откуда ты?" - "Из Прилучина; я дочь
Василья кузнеца, иду  по грибы" (Лиза несла кузовок  на  веревочке).  "А ты,
барин? Тугиловский, что ли?" -  "Так точно",  отвечал Алексей, ея камердинер
молодого барина". Алексею хотелось уровнять их отношения.  Но Лиза поглядела
на  него и засмеялась. "А лжешь", сказала она, "не  на дуру напал. Вижу, что
ты  сам барин". - "Почему же ты так думаешь?" - "Да по всему". - "Однако ж?"
- "Да как же барина с слуг
     ой не  распознать? И одет-то не так, и баишь иначе, и собаку-то кличешь
не по нашему". Лиза  час от  часу  более  нравилась  Алексею.  Привыкнув  не
церемониться с хорошенькими поселянками, он было  хотел обнять  ее;  но Лиза
отпрыгнула от него и приняла вдруг на себя такой строгой и холодный вид, что
хотя  это и рассмешило  Алексея,  но удержало  его от дальнейших  покушений.
"Если вы  хотите, чтобы мы были вперед приятелями", сказала она с важностию,
"то не извольте забываться". - "Кто тебя  научил  этой премудрости?" спросил
Алексей,  расхохотавшись: "Уж  не  Настинька ли, моя знакомая, не девушка ли
барышни  вашей?  Вот  какими  путями   распространяется  просвещение!"  Лиза
почувствовала, что  вышла  было  из своей роли, и тотчас поправилась. "А что
думаешь?" сказала она; "разве я и на барском дворе никогда не бываю? небось:
всего наслышалась и нагляделась.  Однако", продолжала  она, "болтая с тобою,
грибов  не  наберешь. Иди-ка  ты, барин, в сторону, а я  в  другую. Прощения
просим..." Лиза  хотела удалиться,  Алексей  удержал ее  за руку. "Как  тебя
зовут,  душа  моя". - "Акулиной", отвечала  Лиза,  стараясь освободить  свои
пальцы от руки Алексеевой; "да пусти ж, барин; мне и домой пора". - "Ну, мой
друг Акулина, непременно буду в гости к  твоему батюшке, к Василью кузнецу".
- "Что ты?" возразила с живостию Лиза, "Ради Христа, не приходи.  Коли  дома
узнают, что я с барином в роще болтала наедине, то мне беда будет; отец мой,
Василий кузнец, прибьет меня  до  смерти". - "Да я  непременно хочу  с тобою
опять видеться". - "Ну я когда-нибудь опять сюда приду за грибами". - "Когда
же?" - "Да хоть завтра". -  "Милая Акулина, расцаловал бы тебя,  да не смею.
Так завтра, в  это время, не  правда ли?" -  "Да,  да". - "И  ты не обманешь
меня?" - "Не обману". - "Побожись". - "Ну вот те святая пятница, приду".
     Молодые  люди  расстались. Лиза  вышла из лесу, перебралась через поле,
прокралась в сад и опрометью побежала в ферму, где Настя ожидала ее. Там она
переоделась, рассеянно отвечая на вопросы нетерпеливой наперсницы, и явилась
в  гостиную. Стол был  накрыт, завтрак готов, и мисс Жаксон, уже набеленая и
затянутая  в  рюмочку,  нарезывала  тоненькие тартинки. Отец  похвалил ее за
раннюю прогулку. "Нет  ничего здоровее,"  сказал  он,  "как  просыпаться  на
заре".  Тут   он   привел  несколько   примеров  человеческого   долголетия,
почерпнутых из английских журналов, замечая, что все  люди, жившие более ста
лет, не  употребляли водки и  вставали на  заре зимой  и летом. Лиза его  не
слушала. Она в мыслях повторяла все  обстоятельства утреннего свидания, весь
разговор Акулины с молодым охотником, и совесть начинала ее мучить. Напрасно
возражала  она  самой  себе,   что  беседа   их   не   выходила  из   границ
благопристойности,  что эта  шалость не могла  иметь  никакого  последствия,
совесть ее роптала громче ее разума. Обещание, данное ею на завтрашний день,
всего  более  беспокоило  ее: она  совсем  было решилась  не  сдержать своей
торжественной клятвы. Но Алексей, прождав ее напрасно, мог идти отыскивать в
селе дочь Василья кузнеца, настоящую Акулину, толстую,  рябую девку, и таким
образом догадаться об ее легкомысленной проказе. Мысль  эта ужаснула Лизу, и
она решилась на другое утро опять явиться в рощу Акулиной.
     С своей стороны Алексей был в восхищении, целый  день думал он  о новой
своей  знакомке;  ночью образ  смуглой красавицы и  во сне  преследовал  его
воображение. Заря едва занималась, как он  уже был одет. Не дав себе времени
зарядить  ружье, вышел он в поле  с верным своим  Сбогаром и побежал к месту
обещанного свидания. Около получаса прошло  в несносном для  него  ожидании;
наконец он увидел  меж  кустарника мелькнувший синий  сарафан, и бросился на
встречу милой Акулины. Она улыбнулась восторгу его благодарности; но Алексей
тотчас  же заметил на ее лице следы уныния и беспокойства.  Он  хотел узнать
тому причину. Лиза  призналась, что поступок  ее казался ей  легкомысленным,
что она в нем раскаивалась, что на сей раз не хотела она не сдержать данного
слова, но  что  это  свидание  будет  уже последним,  и что она  просит  его
прекратить знакомство, которое ни к чему доброму не  может  их довести.  Всь
это, разумеется,  было сказано на крестьянском наречии; но мысли  и чувства,
необыкновенные в  простой девушке, поразили Алексея. Он  употребил  всь свое
красноречие, дабы отвратить Акулину от ее  намерения; уверял ее в невинности
своих желаний, обещал никогда не подать ей повода к раскаянию,  повиноваться
ей во всем, заклинал ее не лишать его одной отрады:  видаться с нею наедине,
хотя бы  через  день, хотя бы дважды  в неделю. Он  говорил  языком истинной
страсти, и в эту минуту был точно влюблен. Лиза слушала его молча. "Дай  мне
слово," сказала она наконец, "что ты никогда не будешь искать меня в деревне
или расспрашивать обо мне. Дай мне  слово не искать других со мной свиданий,
кроме  тех,  которые  я  сама  назначу".  Алексей  поклялся  было  ей святою
пятницею, но она  с улыбкой остановила его. "Мне  не  нужно клятвы," сказала
Лиза,   "довольно   одного  твоего   обещания".  После   того  они  дружески
разговаривали, гуляя вместе по лесу, до тех пор пока Лиза сказала ему: пора.
Они расстались,  и Алексей, оставшись  наедине, не мог понять, каким образом
простая  деревенская  девочка в два свидания успела взять  над ним  истинную
власть.  Его сношения с  Акулиной  имели для него прелесть  новизны,  и хотя
предписания  странной  крестьянки  казались  ему  тягостными,  но  мысль  не
сдержать своего слова не пришла  даже ему в голову. Дело в том, что Алексей,
не  смотря  на  роковое  кольцо,  на  таинственную  переписку и  на  мрачную
разочарованность, был добрый и пылкой малый и имел сердце  чистое, способное
чувствовать наслаждения невинности.
     Если  бы  слушался  я  одной своей  охоты,  то  непременно  и  во  всей
подробности стал бы описывать свидания молодых людей,  возрастающую взаимную
склонность и доверчивость,  занятия,  разговоры; но знаю, что  большая часть
моих читателей не разделила  бы со мною моего удовольствия. Эти  подробности
вообще должны казаться приторными, итак я пропущу их, сказав вкратце, что не
прошло еще и двух месяцев, а мой Алексей  был уже влюблен без памяти, и Лиза
была не равнодушнее, хотя и молчаливее его. Оба они были счастливы настоящим
и мало думали о будущем. Мысль о неразрывных узах довольно часто мелькала  в
их  уме, но никогда они  о  том  друг с  другом не говорили. Причина  ясная;
Алексей, как  ни привязан был к  милой своей Акулине, всь помнил расстояние,
существующее между им и бедной крестьянкою; а Лиза  ведала,  какая ненависть
существовала между их отцами, и не смел  надеяться на взаимное примирение. К
тому же самолюбие ее было втайне подстрекаемо  темной, романическою надеждою
увидеть наконец  тугиловского помещика  у ног  дочери прилучинского кузнеца.
Вдруг важное происшедствие чуть было не переменило их взаимных отношений.
     В одно ясное, холодное утро (из тех, какими богата наша русская  осень)
Иван  Петрович Берестов выехал прогуляться верхом, на  всякой  случай взяв с
собою  пары  три  борзых,  стремянного  и  несколько  дворовых  мальчишек  с
трещотками. В  то  же  самое  время Григорий Иванович  Муромский, соблазнясь
хорошею  погодою, велел  оседлать  куцую свою кобылку и рысью  поехал  около
своих англизированных владений. Подъезжая  к  лесу, увидел он соседа своего,
гордо сидящего  верьхом,  в чекмене, подбитом  лисьим мехом, и  поджидающего
зайца, которого мальчишки криком и трещотками выгоняли из кустарника. Если б
Григорий Иванович мог предвидеть эту встречу,  то конечно  б  он поворотил в
сторону; но  он наехал  на Берестова  вовсе  неожиданно, и вдруг очутился от
него в  расстоянии пистолетного выстрела. Делать было нечего: Муромский, как
образованный   европеец,  подъехал   к  своему  противнику  и   учтиво   его
приветствовал. Берестов  отвечал  с  таким  же  усердием,  с  каковым цепной
медведь кланяется господам  по приказанию своего вожатого.  В сие время заяц
выскочил из лесу и побежал полем.
     Берестов  и стремянный закричали во всь  горло,  пустили собак и следом
поскакали  во  весь опор.  Лошадь Муромского, не бывавшая никогда на  охоте,
испугалась и  понесла. Муромский, провозгласивший себя отличным  наездником,
дал ей волю и внутренне доволен был  случаем, избавляющим его от неприятного
собеседника. Но лошадь, доскакав до оврага, прежде  ею не замеченного, вдруг
кинулась в сторону, и Муромский не усидел. Упав довольно тяжело  на  мерзлую
землю, лежал он, проклиная свою куцую кобылу,  которая, как будто  опомнясь,
тотчас остановилась, как только почувствовала себя без седока. Иван Петрович
подскакал к нему, осведомляясь, не ушибся ли он. Между тем стремянный привел
виновную лошадь,  держа  ее  под устцы.  Он  помог Муромскому взобраться  на
седло, а  Берестов  пригласил его к  себе. Муромский не мог отказаться,  ибо
чувствовал  себя  обязанным,  и таким образом Берестов возвратился  домой со
славою,  затравив   зайца   и  ведя  своего   противника  раненым   и  почти
военнопленным.
     Соседи,   завтракая,  разговорились   довольно  дружелюбно.   Муромский
попросил  у Берестова дрожек,  ибо  признался,  что  от ушибу  не  был он  в
состоянии доехать до дома верьхом.  Берестов проводил его до самого крыльца,
а Муромский уехал не прежде, как взяв с него честное слово на другой же день
(и с  Алексеем Ивановичем) приехать отобедать  по-приятельски  в  Прилучино.
Таким  образом вражда  старинная  и  глубоко укоренившаяся, казалось, готова
была прекратиться от пугливости куцой кобылки.
     Лиза  выбежала на встречу Григорью Ивановичу. "Что  это  значит, папа?"
сказала она  с  удивлением;  "отчего вы  хромаете? Где  ваша лошадь? Чьи это
дрожки?" -  "Вот уж не угадаешь, my dear", отвечал ей Григорий  Иванович,  и
рассказал всь, что случилось. Лиза не  верила своим ушам. Григорий Иванович,
не  дав  ей  опомниться,  объявил, что  завтра  будут  у  него  обедать  оба
Берестовы. "Что вы говорите!"  сказала  она,  побледнев. "Берестовы, отец  и
сын! Завтра у нас  обедать!  Нет, папа,  как  вам  угодно:  я  ни  за что не
покажусь". - "Что ты с  ума  сошла?" возразил отец; "давно  ли ты стала  так
застенчива, или ты к ним питаешь наследственную ненависть, как  романическая
героиня?  Полно, не дурачься..." -  "Нет, папа,  ни  за что на  свете, ни за
какие  сокровища не явлюсь  я  перед  Берестовыми". Григорий  Иванович пожал
плечами и более с нею не спорил, ибо знал, что противоречием с нее ничего не
возьмешь, и пошел отдыхать от своей достопримечательной прогулки.
     Лизавета  Григорьевна  ушла в свою комнату и призвала  Настю. Обе долго
рассуждали о завтрашнем  посещении.  Что подумает  Алексей,  если  узнает  в
благовоспитанной барышне свою  Акулину?  Какое мнение будет  он  иметь о  ее
поведении  и  правилах, о  ее  благоразумии?  С  другой стороны  Лизе  очень
хотелось видеть,  какое  впечатление  произвело  бы на  него  свидание столь
неожиданное... Вдруг  мелькнула ей мысль.  Она тотчас передала ее Насте; обе
обрадовались ей как находке, и положили исполнить ее непременно.
     На другой день за завтраком Григорий  Иванович спросил у дочки,  всь ли
намерена она спрятаться  от  Берестовых. "Папа", отвечала Лиза, "я приму их,
если это вам угодно, только с уговором: как бы  я перед ними ни явилась, что
б  я  ни  сделала,  вы бранить меня не  будете и не  дадите  никакого  знака
удивления или неудовольствия". - "Опять какие-нибудь проказы!" сказал смеясь
Григорий  Иванович.  "Ну,  хорошо,  хорошо;  согласен,  делай,  что  хочешь,
черноглазая  моя  шалунья".  С  этим словом  он поцаловал ее  в лоб  и  Лиза
побежала приготовляться.
     В два часа ровно коляска домашней работы, запряженная шестью  лошадьми,
въехала  на двор  и покатилась  около густозеленого дернового круга.  Старый
Берестов взошел на крыльцо с помощью двух ливрейных лакеев Муромского. Вслед
за ним сын его приехал верьхом и вместе с ним вошел в столовую, где стол был
уже накрыт. Муромский принял своих соседей как нельзя ласковее, предложил им
осмотреть  перед  обедом сад  и зверинец,  и  повел  по дорожкам,  тщательно
выметенным и усыпанным песком. Старый  Берестов внутренно жалел о потерянном
труде и времени на  столь бесполезные прихоти, но молчал из  вежливости. Сын
его  не  разделял ни  неудовольствия  расчетливого  помещика,  ни восхищения
самолюбивого англомана; он с нетерпением ожидал  появления хозяйской дочери,
о которой  много наслышался, и  хотя сердце его, как нам известно,  было уже
занято, но молодая красавица всегда имела право на его воображение.
     Возвратясь в  гостиную,  они уселись  втроем: старики вспомнили прежнее
время и анекдоты своей службы,  а Алексей размышлял о том, какую роль играть
ему в присутствии Лизы. Он решил, что холодная рассеянность во всяком случае
всего приличнее  и  в  следствие  сего  приготовился.  Дверь  отворилась, он
повернул голову с таким равнодушием, с такою гордою небрежностию, что сердце
самой  закоренелой  кокетки  непременно  должно  было   бы  содрогнуться.  К
несчастию, вместо Лизы, вошла  старая мисс  Жаксон, набеленая,  затянутая, с
потупленными глазами  и с  маленьким книксом,  и прекрасное военное движение
Алексеево пропало  втуне.  Не  успел он снова собраться с силами, как  дверь
опять отворилась, и  на сей раз вошла  Лиза.  Все  встали;  отец начал  было
представление гостей, но вдруг  остановился и поспешно закусил  себе губы...
Лиза, его смуглая  Лиза,  набелена была по  уши, насурмлена пуще  самой мисс
Жаксон; фальшивые локоны, гораздо светлее собственных ее волос, взбиты были,
как парик  Людовика XIV; рукава а  l'imbйcile  торчали как фижмы у Madame de
Pompadour; талия была перетянута, как буква икс, и все бриллиянты ее матери,
еще не  заложенные в ломбарде, сияли  на ее пальцах, шее и  ушах. Алексей не
мог узнать свою Акулину в этой смешной и блестящей барышне. Отец его подошел
к  ее  ручке,  и он  с досадою  ему  последовал; когда прикоснулся он  к  ее
беленьким пальчикам,  ему показалось, что они дрожали.  Между  тем  он успел
заметить  ножку,  с  намерением   выставленную   и  обутую  со  всевозможным
кокетством. Это  помирило его несколько с остальным ее нарядом. Что касается
до  белил  и  до  сурьмы, то  в простоте своего  сердца, признаться, он их с
первого взгляда  не  заметил,  да и  после не подозревал.  Григорий Иванович
вспомнил  свое обещание и старался не показать и  виду удивления; но шалость
его дочери казалась ему так забавна, что он едва мог удержаться. Не до смеху
было  чопорной  англичанке.  Она догадывалась,  что  сурьма  и  белилы  были
похищены  из   ее  комода,  и  багровый  румянец  досады  пробивался  сквозь
искусственную белизну ее лица.
     Она  бросала пламенные взгляды на  молодую проказницу, которая, отлагая
до другого времени всякие объяснения, притворялась, будто их не замечает.
     Сели за стол. Алексей продолжал играть роль рассеянного  и задумчивого.
Лиза жеманилась,  говорила сквозь  зубы, на  распев, и только по-французски.
Отец поминутно засматривался на нее, не понимая  ее цели, но находя всь  это
весьма забавным. Англичанка бесилась  и молчала. Один Иван  Петрович был как
дома: ел  за  двоих, пил  в  свою меру, смеялся  своему смеху и час  от часу
дружелюбнее разговаривал и хохотал.
     Наконец  встали изо стола; гости уехали, и Григорий  Иванович  дал волю
смеху и вопросам: "Что  тебе вздумалось дурачить их?"  спросил  он  Лизу. "А
знаешь  ли что?  Белилы  право  тебе  пристали; не  вхожу в  тайны  дамского
туалета, но  на твоем  месте я бы  стал  белиться; разумеется не слишком,  а
слегка". Лиза  была в восхищении  от успеха  своей выдумки. Она обняла отца,
обещалась ему подумать  о его совете, и побежала  умилостивлять раздраженную
мисс Жаксон,  которая насилу  согласилась отпереть ей свою дверь и выслушать
ее  оправдания.  Лизе  было  совестно показаться  перед  незнакомцами  такой
чернавкою; она не смела просить... она была уверена, что добрая, милая  мисс
Жаксон простит ей... и проч., и проч. Мисс Жаксон, удостоверясь, что Лиза не
думала поднять ее насмех, успокоилась, поцаловала Лизу и в  залог примирения
подарила ей  баночку английских белил, которую  Лиза и приняла с изъявлением
искренней благодарности.
     Читатель догадается, что на другой день утром Лиза не замедлила явиться
в  роще свиданий. "Ты был, барин,  вечор у наших господ?" сказала она тотчас
Алексею;  "какова  показалась тебе  барышня?" Алексей отвечал, что  он ее не
заметил.  "Жаль", возразила Лиза. -  "А почему  же?" спросил  Алексей. -  "А
потому, что  я хотела бы спросить у тебя, правда ли, говорят..."  - "Что  же
говорят?"  - "Правда ли, говорят,  будто бы я на барышню  похожа?"  - "Какой
вздор! она перед тобой урод уродом".  - "Ах, барин,  грех тебе это говорить;
барышня наша такая беленькая,  такая  щеголиха! Куда  мне с  нею ровняться!"
Алексей  божился  ей, что она лучше  всевозможных  беленьких барышен, и чтоб
успокоить ее совсем, начал описывать ее госпожу такими смешными чертами, что
Лиза хохотала от души. "Однако ж", сказала  она со  вздохом,  "хоть барышня,
может,  и смешна, всь  же я  перед нею  дура  безграмотная".  - "И!"  сказал
Алексей,  "есть о чем сокрушаться!  Да  коли  хочешь,  я  тотчас  выучу тебя
грамоте". - "А взаправду", сказала Лиза, "не попытаться ли и в самом  деле?"
- "Изволь, милая; начнем хоть  сейчас". Они сели. Алексей  вынул  из кармана
карандаш  и записную книжку,  и Акулина выучилась азбуке удивительно  скоро.
Алексей не  мог надивиться ее понятливости. На  следующее утро она  захотела
попробовать и  писать;  сначала карандаш не  слушался ее, но через несколько
минут  она  и вырисовывать  буквы  стала довольно порядочно. "Что  за чудо!"
говорил  Алексей.  "Да  у  нас учение  идет  скорее,  чем  по  ланкастерской
системе". В самом деле, на  третьем уроке  Акулина разбирала уже  по складам
"Наталью  боярскую дочь",  прерывая чтение замечаниями,  от которых  Алексей
истинно был в изумлении, и круглый лист измарала  афоризмами, выбранными  из
той же повести.
     Прошла  неделя, и  между  ними  завелась  переписка.  Почтовая  контора
учреждена  была  в дупле  старого дуба.  Настя втайне  исправляла  должность
почталиона. Туда приносил Алексей крупным почерком написанные  письма, и там
же находил на синей простой бумаге каракульки своей любезной. Акулина видимо
привыкала   к  лучшему   складу  речей,  и  ум  ее  приметно   развивался  и
образовывался.
     Между тем,  недавнее знакомство  между  Иваном Петровичем Берестовым  и
Григорьем   Ивановичем   Муромским  более  и  более  укреплялось   и  вскоре
превратилось в дружбу, вот по каким обстоятельствам: Муромский нередко думал
о том, что  по смерти Ивана Петровича всь его имение перейдет в руки Алексею
Ивановичу;  что в таком случае Алексей Иванович будет один из самых  богатых
помещиков  той губернии, и что нет ему никакой причины не  жениться на Лизе.
Старый же  Берестов,  с своей  стороны,  хотя и  признавал  в  своем  соседе
некоторое сумасбродство  (или, по его  выражению, английскую дурь), однако ж
не  отрицал   в   нем   и  многих   отличных  достоинств,  например:  редкой
оборотливости; Григорий  Иванович  был близкой  родственник графу Пронскому,
человеку  знатному  и  сильному;  граф  мог  быть  очень полезен  Алексею, а
Муромский  (так думал Иван Петрович) вероятно обрадуется случаю выдать  свою
дочь  выгодным образом.  Старики до тех  пор обдумывали всь  это каждый  про
себя,  что наконец друг  с другом и переговорились, обнялись, обещались дело
порядком обработать, и  принялись  о нем хлопотать  каждый со своей стороны.
Муромскому предстояло затруднение: уговорить свою Бетси познакомиться короче
с Алексеем, которого не видала  она с самого достопамятного  обеда. Казалось
они  друг  другу  не  очень  нравились;  по  крайней  мере  Алексей  уже  не
возвращался в Прилучино,  а Лиза уходила в свою комнату всякой раз, как Иван
Петрович удостоивал их своим посещением.  Но, думал Григорий Иванович,  если
Алексей будет у меня всякой день, то Бетси должна же будет в него влюбиться.
Это в порядке вещей. Время всь сладит.
     Иван Петрович менее  беспокоился об успехе  своих намерений.  В  тот же
вечер  призвал он сына  в свой кабинет, закурил трубку, и  немного помолчав,
сказал: "Что же  ты, Алеша, давно про военную  службу  не поговариваешь? Иль
гусарский  мундир  уже  тебя  не  прельщает!"  -   "Нет,  батюшка",  отвечал
почтительно Алексей, "я вижу, что вам не угодно,  чтоб я шел  в гусары;  мой
долг вам повиноваться". - "Хорошо"  отвечал  Иван  Петрович, "вижу,  что  ты
послушный сын; это мне утешительно; не хочу ж и я тебя неволить; не понуждаю
тебя вступить... тотчас...  в статскую службу; а  покаместь  намерен я  тебя
женить".
     "На ком это, батюшка?" спросил изумленный Алексей.
     - "На  Лизавете Григорьевне Муромской", отвечал Иван Петрович; "невеста
хоть куда; не правда ли?"
     "Батюшка, я о женитьбе еще не думаю".
     - "Ты не думаешь, так я за тебя думал и передумал".
     "Воля ваша, Лиза Муромская мне вовсе не нравится".
     - "После понравится. Стерпится, слюбится".
     "Я не чувствую себя способным сделать ее счастие".
     -  "Не  твое  горе  -  ее  счастие.  Что?  так-то  ты  почитаешь   волю
родительскую? Добро!"
     "Как вам угодно, я не хочу жениться и не женюсь".
     - "Ты  женишься, или  я тебя прокляну, а имение, как бог свят! продам и
промотаю, и  тебе полушки  не оставлю.  Даю тебе  три  дня на размышление, а
покаместь не смей на глаза мне показаться".
     Алексей знал, что если отец заберет что  себе  в голову, то уж того, по
выражению Тараса Скотинина, у него и гвоздем не вышибешь; но Алексей  был  в
батюшку, и  его  столь  же трудно было переспорить. Он ушел в свою комнату и
стал размышлять о пределах власти  родительской, о  Лизавете Григорьевне,  о
торжественном  обещании отца  сделать  его  нищим, и  наконец об  Акулине. В
первый раз видел он ясно, что он в нее страстно влюблен; романическая  мысль
жениться на крестьянке  и жить  своими  трудами пришла ему в голову,  и  чем
более  думал  он  о  сем  решительном  поступке,  тем  более  находил в  нем
благоразумия.  С некоторого  времени свидания  в  роще  были  прекращены  по
причине дождливой  погоды. Он написал Акулине письмо самым четким почерком и
самым бешеным слогом, объявлял ей о грозящей им погибели, и тут же предлагал
ей  свою руку. Тотчас  отнес он письмо на почту, в дупло, и лег спать весьма
довольный собою.
     На другой день  Алексей, твердый в своем намерении, рано утром поехал к
Муромскому, дабы откровенно с ним  объясниться. Он надеялся подстрекнуть его
великодушие  и склонить его на свою сторону.  "Дома  ли  Григорий Иванович?"
спросил он, останавливая  свою  лошадь  перед крыльцом прилучинского  замка.
"Никак  нет", отвечал слуга;  "Григорий Иванович с  утра изволил выехать". -
"Как  досадно!"  подумал  Алексей.  "Дома  ли,  по  крайней  мере,  Лизавета
Григорьевна?"  - "Дома-с". И Алексей спрыгнул с лошади, отдал поводья в руки
лакею, и пошел без доклада.
     "Всь будет  решено",  думал  он,  подходя к гостиной; "объяснюсь с  нею
самою".  -  Он  вошел...  и остолбенел!  Лиза...  нет Акулина, милая смуглая
Акулина,  не в сарафане, а в белом  утреннем платице,  сидела  перед окном и
читала  его письмо;  она так была  занята, что  не  слыхала, как он и вошел.
Алексей  не  мог  удержаться  от  радостного  восклицания. Лиза  вздрогнула,
подняла  голову, закричала и  хотела  убежать. Он  бросился  ее  удерживать.
"Акулина,  Акулина!.."  Лиза  старалась  от  него  освободиться...   "  Mais
laissez-moi  donc,   monsieur;   mais   кtes-vous   fou?"   повторяла   она,
отворачиваясь. "Акулина!  друг мой, Акулина!" повторял  он,  цалуя ее  руки.
Мисс Жаксон, свидетельница  этой сцены, не знала, что подумать. В эту минуту
дверь отворилась, и Григорий Иванович вошел.
     "Ага!"  сказал  Муромский,  "да  у  вас,   кажется,  дело  совсем   уже
слажено..."
     Читатели избавят меня от излишней обязанности описывать развязку.


    КОНЕЦ ПОВЕСТЯМ И. П. БЕЛКИНА
